Свою первую статью я опубликовал в 21 год. В то время я не был «молодым»: у таких людей, как, например, Арнольд, публикации появлялись уже в 18-19 лет, и это не считалось чем-то необычным. Я вырос в семье математиков, и моя мать жаловалась, что у всех уже есть научные публикации, кроме ее сына.


из воспоминаний С.П. Новикова

20 марта 2026 года в МИАН пройдет мемориальная конференция, посвященная С.П. Новикову

Самым досадным обстоятельством было то, что на город был наложен строгий режим светомаскировки. Однако в камерах к этому не приготовились, и нам пришлось провести первый, а может быть, и второй день вовсе без освещения. С учётом широты и времени года это означало, что мы не могли делать ничего, кроме как дремать на своих нарах да есть пищу, поданную почти в полной темноте. На второй день маленькое окошко в камере закрасили тёмно-синей краской, и тогда нам позволили зажечь лампу. С этого же дня, вместо того чтобы приносить мне еду в камеру, меня стали водить обедать в ближайший ресторан. Кажется, на третий день, когда меня выводили из тюрьмы, я увидел, как в грузовики грузят полицейские архивы. Я понял, что Хельсинки эвакуируют — русские войска приближались. Мне показалось вполне вероятным, что меня попросту расстреляют, чтобы не утруждать себя перевозкой.
Я пребывал в каком-то не неприятном состоянии спокойной ясности; такая смерть представлялась мне лишь уменьшенной копией той глупости, которой была заражена вся Европа в то время. Когда на следующее утро меня вывели из тюрьмы, я даже не пытался гадать, какая судьба меня ждёт.
Что же произошло на самом деле, я узнал лет двадцать спустя от Неванлинна — к тому времени у меня уже была другая жена. Он, насколько я понял, был резервным полковником Генерального штаба и хорошо известен в правительственных и военных кругах. В день вступления Финляндии в войну он отправился к месту своей службы, которое, по очевидным причинам географического характера, находилось неподалёку от Хельсинки.

3 или 4 декабря он присутствовал на официальном обеде, на котором был также начальник полиции. Когда подали кофе, тот подошёл к Неванлинна и сказал:
— Завтра мы казним одного шпиона, который утверждает, что знаком с вами. Обычно я не стал бы вас беспокоить такими пустяками, но уж раз мы всё равно встретились, воспользуюсь случаем, чтобы посоветоваться.
— Как его зовут?
— Андре Вейль.

Услышав это, Неванлинна, как он потом рассказывал, был поражён.
— Я его знаю, — сказал он начальнику полиции. — Разве обязательно его казнить?
— А что вы предлагаете с ним сделать?
— А может просто бы его сопроводить к границе и выдворить из страны?
— А это идея. Я о таком даже и не подумал.

Так и решилась моя судьба.


из воспоминаний А. Вейля

Конец 40-х годов был эпохой погромных постановлений против "формалистических" направлений в литературе и искусстве, "буржуазных и лженаучных" направлений в биологии. Один ретивый партийный деятель решил идти в ногу со временем и выступил на одном из заседаний Ученого Совета Математического института им. В.А.Стеклова Академии наук СССР с заявлением, что, дескать, топология это буржуазная лженаука, ненужная для народного хозяйства. Лев Семенович встал и спросил: "Скажите, пожалуйста, решение какой конкретной задачи механики было бы по Вашему мнению важно для народного хозяйства?" Выступавший был ученым, мягко говоря, очень посредственным, занимавшимся теорией механических систем. Он не нашел ничего лучшего, чем с целью саморекламы сказать о задаче, связанной с его собственными, весьма неглубокими исследованиями. Тогда Лев Семенович сказал, что к очередному заседанию Ученого Совета он берется решить эту задачу средствами "буржуазной лженауки" топологии. Свое обещание он выполнил и принес свое решение на следующее заседание Совета. Его оппонент, струсив, конечно же, не явился. Лев Семенович просто проинформировал Ученый Совет, что задача решена.


воспоминания М.И. Зеликина об Л.С. Понтрягине

Здесь уместно сказать об одной особенно­сти творчества А. Н. Колмогорова. Как-то Израиль Моисеевич Гельфанд, один из са­мых крупных математиков современности (и ученик А. Н. Колмогорова), сказал: «Математика — это марафон». Я думаю, вот что он вкладывал в эту фразу. Подавля­ющее большинство математиков годы и годы, а иногда и десятилетия тратят на развитие одного математического сюжета, создание некоей теории или решение како­й-то отдельной задачи. Нередко на это уходит вся жизнь — большинство матема­тиков «специализируются» лишь в одной какой-то области. Самые крупные меняют темы своих занятий два, три раза, величай­шие, как Гильберт — чуть больше (у Гиль­берта было восемь «сюжетов»).

Пример Гильберта особенно показа­телен. Он долгие годы тратил на развитие не­коей одной определенной идеи, теории или на решение отдельной задачи. При этом он не занимался ничем иным, а пере­ключившись, никогда не возвращался к старым идеям. Каждый период его твор­чества, пяти, восьми, десяти и больше лет!

Творческая манера Андрея Николаевича была совершенно иной. Он умел концентрировать огромную энергию на сравнительно коротком ("неделю, иногда, может быть, две — не больше") отрезке времени. Вспоминая об открытии всюду расходящегося ряда Фурье, Колмогоров писал: "Последним этапом была неделя (мне он говорил — три дня) непрерывных размышлений, закончившаяся возникшей внезапно конструкцией. Немного позднее без больших усилий возник аналитический вариант первоначальной чисто геометрической идеи".


из статьи В.М. Тихомирова "Андрей Николаевич Колмогоров"

Как-то в шестидесятые годы (это было принято тогда) в общежитии организовали встречу профессоров и преподавателей кафедры теории функций и функционального анализа со студентами. Дмитрия Евгеньевича попросили рассказать о рождении Московской математической школы. Он начал свой рассказ так:

"В 1914 году я поступил в Московский университет. Николай Николаевич Лузин был тогда за границей. Но он договорился с Дмитрием Федоровичем Егоровым, что они организуют семинарий для студентов. И в 14-ом году Дмитрий Федорович такой семинарий организовал. Он был посвящен числовым рядам. В следующем году Николай Николаевич вернулся в Москву и начал руководить семинарием сам. В 1915 году мы занимались функциональным рядами, а в 1916 году — ортогональными рядами.

А потом наступил тысяча девятьсот семнадцатый год.

Это был очень памятный год в нашей жизни, в тот год произошло важнейшее событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь: мы стали заниматься тригонометрическими рядами..."

из статьи В.М. Тихомирова "О математиках — с улыбкой"

Отношения между Ниной Карловной и Андреем Николаевичем Колмогоровым были непростые, — она осуждала некоторые его поступки по отношению к Лузину. Но несмотря на это Нина Карловна всегда восхищалась математическим гением Колмогорова.

В конце тридцатых годов Колмогоров сделал очень интересную работу по геометрии — он построил несколько замечательных кривых в гильбертовом пространстве, "скользящих сами по себе" (обобщающих окружность на плоскости и винтовую линию в трехмерном пространстве; исходной точкой для его исследования послужила "спираль" Винера, основанная на конструкции винеровского процесса). Базируясь на этих своих геометрических идеях, Андрей Николаевич создал теорию экстраполяции случайных последовательностей и процессов.

О своих исследованиях Андрей Николаевич сделал доклад на Московском математическом обществе. (По-видимому, это случилось 22 марта 1939 года. Доклад назывался "Об экстраполируемости стационарных рядов в зависимости от характера их спектра".)

Нине Карловне очень понравился этот доклад (особенно — геометрия), и после него она подошла к Андрею Николаевичу с комплиментами. Колмогоров был очень тронут. Ему особенно польстило, что он услышал похвалу из уст Нины Карловны. Андрею Николаевичу захотелось усилить впечатление, и он сделал попытку рассказать о том, что эти абстрактные геометрически рассмотрения имеют также и некоторое прикладное значение...

Но только он начал об этом говорить, Нина Карловна возмущенно воскликнула: "Фу, какая гадость! Не хочу даже слушать!" — повернулась и ушла.


из статьи В.М. Тихомирова "О математиках — с улыбкой"

Работа на кафедре математического анализа была довольно напряженной. Кафедра обслуживала несколько факультетов, но особенно трудоемким было заочное отделение мехмата. Оно было несколько раздутым, и большинство его слушателей состояло из великовозрастных студентов, которые тянулись к математике, но были уже неспособны по настоящему ее воспринимать. Для проведения экзаменов на заочном отделении вся кафедра мобилизовалась «в ружье». Аудитория 14-08 была переполнена экзаменующимися, которые очень долго (и тщетно) раздумывали над предложенными им задачами. Во время вынужденных перерывов между опросами преподаватели развлекались разговорами о математике. Володя рассказал мне красивую конструкцию, как можно свести некую задачу чистого математического анализа к функциональному уравнению, определяющую коцикл группы когомологий. Гомологическая алгебра в то время была очень модным направлением. Сейчас модным является микс квантовой теории поля, бесконечномерных представлений и алгебраической геометрии. Позже я узнал, что это уравнение возникло при доказательстве жесткости некоторых гармонических эндоморфизмов, придуманном на семинаре И.М. Гельфанда. Не знаю где, кем и когда оно было опубликовано, но я помню фразу Гельфанда, сказанную на его семинаре: «В основе доказательства лежит гениальное соображение Арнольда, что надо дифференцировать, и решающий вклад Алексеева, что в результате дифференцирования получается гомологическое уравнение. А что сделал я?» Гельфанд запнулся, видимо, удивившись обороту событий, в который завел его собственный язык. Скромность не входила в число основных достоинств Израиля Моисеевича. Но он мгновенно нашелся. Окинув хитрым взглядом аудиторию, он добавил: «Ничего!» – и засмеялся довольный, давая понять, что это шутка.


воспоминания М.И. Зеликина

Вот два его рассказа про Дмитрия Александровича Вентцеля, крупного военного инженера, генерала, преподававшего в ВВИА. По многим воспоминаниям Дмитрий Александрович был как бы «не от мира сего», подобно нашему Дмитрию Евгеньевичу Меньшову.

Навстречу генерал-лейтенанту Вентцелю идет капитан, и генерал видит, что шинель его застегнута не на ту сторону. Раздается возглас: «Товарищ капитан, подойдите ко мне!» Тот подходит, отдает честь. Генерал спрашивает: «Товарищ капитан, знаете ли Вы, в чем отличие мужчин от женщин?» Капитан смущен, некоторое время длится пауза. Вентцель прерывает ее: «Раз Вы не знаете, я поясню: мужчины застегивают пальто на правую сторону, а женщины на левую». Капитан смущен, он краснеет, второпях перезастегивает свою шинель. «Разрешите идти?» «Идите». Капитан поворачивается кругом, начинает удаляться, и снова слышит: «Капитан! Вернитесь!» Тот возвращается, опять становится по стойке «смирно». Следует вопрос: «Так Вы поняли, чем отличаются мужчины от женщин?» «Так точно, понял». «И чем же?» «Мужчины застегиваются на правую сторону, а женщины на левую», – бодро рапортует капитан. Генерал задумчиво говорит «Верно...», и после паузы наставительно: «Но не только этим!»

Это, конечно, апокриф, а второй сцены, как мне запомнилось, Константин Иванович был свидетелем.

Дмитрий Александрович читает лекцию в Военно-воздушной академии (которую кончал К.И.Бабенко) и видит, что один из его слушателей занят посторонним – он что-то читает. Вентцель поднимает слушателя вопросом: «Что Вы читаете, молодой человек?» «Книгу Ажаева «Далеко от Москвы». «Извольте выйти вон! Помимо того, что Вы занимаетесь на лекции посторонним делом, Вы не обладаете еще и вкусом к российской словесности!»

Естественно, на Вентцеля поступил донос: Ажаев был лауреатом Сталинской премии. Генералу пришлось давать объяснения.


из статьи В.М. Тихомирова "Константин Иванович Бабенко"

Д. Ф. Егоров был глубоко верующим человеком и носителем исключительно высоких нравственных принципов. Нет свидетельств тому, чтобы он когда-либо кривил душой, он твердо, не сгибаясь, отстаивал свои нравственные принципы. В двадцатые годы не хватало аудиторий, и в некоторых вузах занятия велись в церковных помещениях. Егоров, имевший нагрузку не только в Московском университете, отказался вести занятия в Храмах Божьих. Егоров вполне осознавал трагические последствия тоталитарной идеологи и всеми силами старался противостоять ей. В конце двадцатых годов он подвергался жестокой критике за то, что не желал подчиниться новому режиму. На одном из публичных собраний ему был брошен упрек в том, что он исповедует реакционные убеждения. Егоров бесстрашно возразил своим хулителям: «Вы — душители свободомыслия!» Как-то он был среди других преподавателей университета вызван на одно сборище, специально устроенное для перевоспитания старых профессоров революционной молодежью. Все без исключения перевоспитываемые клялись в верности новой власти. Наконец, очередь дошла до Егорова. Ему был задан вопрос; «Каковы Ваши политические взгляды?» Егоров ответил: «Я не уверен, что найду понимание в этой аудитории, но я не имею причины скрывать свои убеждения. Я являюсь сторонником конституционной монархии». Можно себе представить реакцию на такие слова «революционной молодежи». Такое поведение Егорова было совершенно беспрецедентным, и трагический конец неизбежен.


В.М. Тихомиров об Д.Ф. Егорове

Однажды Андрей Николаевич и Сергей Васильевич поехали кататься на лыжах в Бакуриани. Колмогоров предложил подняться к перевалу и затем спуститься к высокогорному армянскому селению (у него всегда были подробные карты). Сказано-сделано. Шли с раннего утра весь день, пришли в селение под вечер и стали проситься на ночлег. Их согласился принять глубокий старик, едва говоривший по-русски. Вечером в гости к старику пришли несколько односельчан. Они что-то долго и возбужденно старались по-армянски внушить старику. Он их внимательно слушал, но через какое-то время сделал жест: «Нет!» Гости ушли. Лыжники благополучно провели ночь, позавтракали, поблагодарили старика и вышли наружу. Там стояла группа сельчан и среди них человек в милицейской форме. Он подошел к Колмогорову и попросил предъявить паспорт. Его у Андрея Николаевича не оказалось. Напряжение возрастало. Милиционер попросил документы у Сергея Васильевича. Тот протянул ему свой паспорт. Милиционер долго и внимательно читал документ, потом начал листать его, и вдруг глаза его засветились счастьем, и он бросился обнимать Сергея Васильевича. В паспорте было написано, что Сергей Васильевич вступил в брак с Нуной Ованесовной Юзбашьянц – очевидным образом армянкой, а человек, женатый на армянке не может быть плохим!


из воспоминаний В.М. Тихомирова об А.Н. Колмогорове и С.В. Фомине

...Как-то (незадолго до «перестройки») нужно мне было с городской окраины добраться до Университета. Я взял такси. Шофер попался взвинченный, нервный. Он беспрестанно матерился, проклиная всех – старух, лезших под колеса, баб за рулем, безмозглых шоферόв, дорожные ухабы... Но путь долгий – разговорились. «Вы в Университете работаете?» «Да». «Доцентом?» «Нет, профессором». «Диссертацию писали?» «Писал». «И сколько ж Вам платят?» «Пятьсот рублей». Мой собеседник презрительно усмехнулся: «А как же Вы живете на эти деньги?» Я счел за благо промолчать, и наступила пауза. Но не надолго – водитель решил сказать о себе: «Я получаю кусок и еще подрабатываю, но разве это деньги?» «Кусок – это сколько?» Он даже повернулся ко мне и с видом полнейшего презрения, смешанного с удивлением, произнес: «Тыща». Я спросил: «А сколько ж Вам надо?» Он отвечал не задумываясь: «У меня потребности скромные – двести в день, больше не надо». «Где же взять такие деньги?» Он хмыкнул: «Если голову иметь, можно и больше». «Где, к примеру?» «Да хоть тут» – он кивнул направо (мы проезжали мимо Введенского кладбища). «Здесь и не такие деньги лежат, – продолжал он, – но я сюда не пойду». «А что так?» «Здесь пить надо по-черному и ишачить... особенно зимой». «А еще?» «С травкой можно поиграть...» «Какой травкой?» (я тогда не ведал о наркотиках). Он сморщился и перешел на «ты»: «Не знаешь, значит, и знать тебе не надо». «А если не выйдет?» «Тогда найму кого-нибудь писать диссертацию и пойду к тебе в университет в профессора», – был ответ.


воспоминания В.М. Тихомирова

Второе событие большого (но не столь, разумеется, грандиозного) масштаба свершилось 12 августа 1953 года, когда произошло первое успешное испытание «нашей» водородной бомбы. По этому поводу Игорь Васильевич Курчатов произнес свою историческую фразу: «Я поздравляю всех присутствующих. Особенно я хочу поздравить и от имени правительства выразить благодарность Андрею Дмитриевичу Сахарову за его патриотический подвиг». Среди тех, кто вместе с А. Д. Сахаровым создавали атомную, а затем водородную бомбы были Л. Д. Ландау, М. А. Леонтович, И. Е. Тамм и другие физики, изгнанные из стен Московского университета по идеологическим причинам. Оба события сделали возможным то, что произошло. По-видимому, какие-то «верхние люди» проконсультировались с И. В. Курчатовым и другими секретными физиками, а потому руководству физфака посоветовали спустить, по возможности, дело на тормозах. Для помощи в этом деле в Отделе ЦК выделили инструктора для беседы с активом факультета, чтобы он помог умерить разбушевавшиеся страсти.

Инструктором оказался сравнительно молодой, живой, неглупый человек, не похожий на тех, с кем Сергею Васильевичу приходилось иметь дело раньше. Молодой человек старался взять не окриком, а убеждением. И почти преуспел в этом.

«Дорогие товарищи, – говорил он, – критика студентов во многом справедлива. У вас, да и вообще в нашей жизни, много недостатков. Но не забывайте: мы идем непроторенной дорогой. Мы строим новое общество. Разумеется, возможны ошибки, и не все идет так гладко, как хотелось бы. Но нельзя же забывать, чего мы достигли за тридцать шесть лет со времени свершения нашей великой Революции. Разве не видно каждому, как преобразилась наша жизнь?»

Аудитория слушала с напряженным вниманием, и все настраивались на неизбежное, хоть, возможно, и достаточно мягкое наказание виновных. И докладчик почувствовал, что аудитория склоняется в нужную сторону. Как опытный оратор он решил закончить свою речь на какой-то высокой ноте, способной поставить все на свои места. Когда приходится выступать перед незнакомой аудиторией, то нередко случается, что докладчик более всего следит глазами за каким-то одним слушателем, и в итоге он начинает как бы вести именно с ним личную доверительную беседу. А здесь на первом ряду прямо перед лектором сидел красивый светловолосый молодой человек в элегантном сером пиджаке с белой рубашкой апаш. Он внимательно слушал лектора и, казалось, одобрял то, что он слышал. И именно этого своего слушателя избрал лектор для нанесения последнего удара.

Желая доказать на конкретном примере, как много дала Советская власть трудящимся, лектор спросил молодого человека: «Ну, вот, к примеру, Вы. Кем Вы здесь работаете?» Молодой человек ответил, медленно выговаривая каждое слово: «Профессором Московского университета». Это было неслыханной удачей: можно было думать, что доцентом, ассистентом, аспирантом – так молодо он выглядел, а здесь спрашиваемый находился в высшей точке профессиональной карьеры! «А кем работал Ваш отец?» Ну что можно было ожидать от профессии отца? Скорее всего крестьянин, или пролетарий, или просто мещанин... Но тем же спокойным медленным тоном, с точно той же интонацией молодой человек (а это был не кто иной, как Сергей Васильевич Фомин) произнес: «Профессором Московского университета».

И тогда прорвалась плотина напряжения и страха и аудитория взревела, загоготала, заржала неистово, оголтело и безудержно. Все вдруг почувствовали какое-то освобождение, а бедный оратор стоял в полной растерянности перед этой захваченной вдруг нахлынувшей волной смеха аудиторией, постепенно осознавая, что все его усилия пошли прахом.


из статьи В.М. Тихомирова "Профессор Москвоского университета" (об С.В. Фомине)

Даже во время прогулок, не переставая думать о волновавших его проблемах, Ли выбирал уединённые места, где ничто не отвлекало. И однажды случилось то, о чём через тридцать лет нам поведал Дарбу в статье памяти Ли:
«...В 1870 году ему пришлось испытать неприятность, и я принимал участие в том, чтобы его от неё избавить. Застигнутый в Париже объявлением войны, он удалился в Фонтенбло. Непрестанно занятый идеями, зарождавшимися в его голове, он каждый день ходил в лес, останавливаясь в самых удалённых уголках тропинок, чтобы писать свои формулы и рисовать геометрические фигуры карандашом. Этого было достаточно в ту эпоху, чтобы возбудить подозрение. Арестованный и подвергнутый заключению, впрочем, в мягких условиях, он при допросах ссылался на Шаля, Бертрана и других академиков. Я отправился в Фонтенбло и без труда убедил императорского прокурора, что все заметки, которые были отобраны у Ли и где фигурировали комплексы, ортогональные системы, имена геометров и т. п., никоим образом не относились к национальной обороне Франции. Ли был отпущен. Его благосклонный и возвышенный ум не сохранил мстительного чувства к нашей стране. Не только он охотно посещал её в последующие годы, но и радушно принимал французских студентов...»

Здесь всё, конечно, верно, но нужно отметить благородную скромность Дарбу: пересказывая те же события, Картан заметил, что для Дарбу вызволить своего норвежского коллегу было не так-то просто, о чём свидетельствует и срок заключения — Ли пробыл в крепости Фонтенбло четыре недели. Воспоминания об этих днях для него не были тягостными. Так, в 1877 году, в одном из писем своему коллеге и другу А. Майеру, он вспоминал:
«Вынужденный досуг во время моего пленения в Фонтенбло, где ко мне хорошо относились, предоставил мне полную возможность сосредоточиться над моими задачами и явно их продвинуть».


из книги Е.М. Полищука "Софус Ли"

В 90‑х годах минувшего века в одном из французских философских журналов был напечатан диалог, состоявшийся в Сорбонне между Дарбу и одним из его молодых коллег — N.

N: Как Вы относитесь к тому, что наш трёхмерный макрокосмос, физический мир, в котором мы существуем, — проекция четырёхмерного пространства?

Дарбу (улыбаясь): И «Он» находится «там»? Это уже старо.

N: Чем больше я думаю об этом, тем больше прихожу к выводу, что проективное мероопределение — это нечто ниспосланное нам свыше, откровение, пришедшее через математику. Нигде мы не способны ощутить бесконечность так, как здесь. Она — на ладони, перед нами; мы видим её на абсолюте. А этот мир, лежащий за его пределами, — мир, находящийся от нас на мнимом расстоянии... При мысли об этом у меня пробегает дрожь трепета и восхищения.

Дарбу: Пожалуй... Тут безбрежное море для всяких фантазий. Бывают фантазии реальные — такие дарит нам ежегодно месье Верн, — бывают и мистические фантазии. Нет, нет, я не приписываю Вам мистицизма. Фантазировать, мечтать — это всегда хорошо.

N: Я пленён красотой того факта, что наша привычная геометрия возникает, когда абсолют вырождается особым образом.

Дарбу: Это очень интересно, и это, конечно, нечто иное, чем предельные переходы k → ∞ Лобачевского—Бояйи и Римана, приводящие нас к Эвклиду
(Достаёт хронометр и открывает его крышку.) Простите, уже два часа дня, и меня ждёт экипаж.


из книги Е.М. Полищука "Софус Ли"

Когда-то давно мне рассказывали (уж не знаю, насколько реальную) историю, иллюстрирующую понятие сопряжения. Два известных математика (А. А. Кириллов-старший и Д. Б. Фукс, если я не перепутал) поднимали в квартиру буфет — тяжёлый и большой параллелепипед. В лифт он не влезал, да и по лестнице проходил только по тщательно выбранной траектории, едва помещаясь. С трудом прошёл он и в дверь квартиры и был поставлен на место. Правда, оказалось, что он стоит дверцами к стенке, и развернуть его в комнате не получается. Что делать? Пришлось спустить его вниз, там перевернуть и снова поднять наверх.


из книги А. Шеня «Перестановки»

Профессору С. Лефшецу
Факультет математики
Принстонский университет
Принстон, Нью-Джерси

Дорогой Профессор Лефшец:

Это — для рекомендации мистера Дж. Ф. Нэша-младшего, подавшего заявку на поступление в аспирантуру университета Принстон.

Мистеру Нэшу девятнадцать лет и он выпускается из технического колледжа Карнеги. Он математический гений.

С уважением,
Ричард Дж. Даффин

рекомендательное письмо Джона Нэша, 11 февраля 1948 года