Моему сокурснику Павлу Борисовичу Якоби выпала трагическая судьба. Один наш общий друг называл его Иовом, которого Господь решил подвергнуть беспримерным испытаниям. Всех тягостных перипетий его жизни не перечесть, да здесь и не о них речь.

Но один (и при том счастливый) поворот судьбы П. Б. был связан с Петровским.

Суровое испытание довелось пережить в 1963 году. В итоге (не по своей вине) он оказался на Балхаше, без какой-либо перспективы вернуться в Москву. Жена от него ушла. Друзей рядом с ним не оказалось. Положение его было полно безысходности. Тогда мы вместе с одним моим другом и одноклассником (бывшим в ту пору заместителем проректора по учебной работе) решили пойти на приём к Петровскому. Не сможет ли он как-то облегчить судьбу выпускника Московского университета. Петровский принял нас. Мы начали сбивчиво излагать суть дела. «Майор Якоби… Специалист по моделированию на ЭВМ сложных систем… Балхаш… Нельзя ли…» Петровский резко прервал нас: «Будет ли он полезен на военной кафедре?» Эта идея была за пределами наших мечтаний. «Да, да, — вскричали мы, — конечно!» Кому я должен позвонить?» — с тем же резким напором спросил Петровский. Мы смущённо молчали. А что мы могли сказать? После секундной паузы Петровский произнёс: «Гречко?» (Гречко был военным министром.) С ума сошёл! Мы никогда не имели дела с военными и даже не были с ними знакомы. Просто туристами! Не дождавшись ответа, Петровский огорошил нас следующим вопросом: «Кто его непосредственный начальник? К какому роду войск он относится?» Мы знали этого точно, и ответили ясно. Как-то в письме промелькнуло имя Байдуков, и мы и назвали его. Георгий Филиппович Байдуков… Он летал с Чкаловым через Северный Полюс. Кумир нашего детства. Герой Советского Союза. Генерал-полковник авиации. Петровский задумался на мгновение, потом вызвал свою секретаршу. Когда она вошла, он попросил её принести справочник о депутатах Верховного Совета СССР. Получив справочник, Иван Георгиевич извлек оттуда, что Байдуков — командующий авиацией Среднеазиатского военного округа.

«Соедините меня с Байдуковым», — попросил он секретаршу, возвращая справочник. Наступило тягостное для нас молчание. Прошло несколько минут, и раздался звонок. На том конце провода был Байдуков. Состоялся такой разговор.

«С Вами говорит член Президиума Верховного Совета Петровский. Мне нужен майор Якоби, который служит в Вашем округе.» После короткой паузы: «Для модернизации военной кафедры.» Байдуков что-то кратко ответил. «Благодарю», — сказал Петровский и повесил трубку.

… Через несколько дней майор Якоби прибыл в Москву для прохождения службы на военной кафедре Московского государственного университета.


воспоминания А.Д. Мышкиса об И.Г. Петровском

– Андрей Николаевич, а вот эта школа Потылихинская – в то время ведь всё экспериментировали... Там вы тоже были подвержены всем этим экспериментам?

– Я был не подвержен, а активно проводил их, например дальтон-план так называемый... И я до сих пор продолжаю считать, что в нём было очень много хорошего. Это такая организация, что преподаватель каждого учебного предмета, например математики, которой обычно в школе занимаются, скажем, 5 часов в неделю и занятия идут со всем классом, когда преподаватель должен сам всё время рассказывать, увлекать своими рассказами, какими-нибудь демонстрациями, – вот таких занятий преподаватель имел всего один час в неделю. А вся остальная деятельность учеников регламентировалась такой карточкой месячного задания: посмотреть в такой-то книжке, прочесть то-то, решать такие-то задачи, попробовать найти какую-нибудь зависимость, изобразить её графически... Так что каждый школьник большую часть школьного времени проводил за своим столиком, шёл в подручные библиотечки вынуть нужную книжку, что-нибудь писал. А преподаватель сидел в уголку, читал, и школьники подходили по очереди, показывали, что они сделали. За месяц — ну, скажем, по математике — таких обращений к учителю получалось несколько десятков. В карточке появлялись такие галочки, что такая-то часть задания выполнена, такая-то выполнена.


последнее интервью из книги «Явление чрезвычайное. Книга о Колмогорове. 1999»

1/ Из вводного слова Н.Н. Рычковой к приведённому интервью 1983 года:

И, наконец, мы даже позволили себе во многих местах выделить на печати курсивом слова, на которые Андрей Николаевич сделал особое смысловое ударение. Кто слышал живого Андрея Николаевича, думаем, сразу узнает его манеру излагать свой мысли; кому не довелось - может быть, сможет вернее понять его.

2/ Речь выше идёт про Потылихскую опытно-показательную школу Наркомпроса в Москве, где девятнадцатилетний Колмогоров начал преподавать в 1922-м году. Эта экспериментальная школа была устроена отчасти по образцу знаменитой нью-йоркской Дальтонской школы, основанной в 1919 году Хелен Паркхёрст, которая впервые опробовала свой метод, разработанный с Марией Монтессори, в 1916 году в школе города Долтон (Dalton, MA).

3/ Введение Дальтон-плана описано в повести Н. Огнёва Дневник Кости Рябцева:

В нашей школе вводится Дальтон-план. Это такая система, при которой шкрабы ничего не делают, а ученику самому приходится всё узнавать.... Как пауки, а мы — мухи

позаимствовано у @mathreshka

По словам Фейнмана, студенты эти ничего не понимают, но никогда не задают вопросов, делая вид, что понимают всё. А если кто-нибудь начинает задавать вопросы, то курс его быстро ставит на место, как зря отнимающего время у диктующего лекцию преподавателя и у записывающих её студентов. В результате никто не может ничего из выученного применить ни в одном примере. Экзамены же (догматические, вроде наших: сформулируйте определение, сформулируйте теорему) благополучно сдаются. Студенты приходят в состояние «самораспространяющейся псевдообразованности» и могут в дальнейшем подобным же образом учить следующее поколения. Но вся эта деятельность полностью бессмысленна, и фактически наши выпуски специалистов в значительной мере являются обманом, липой и приписками: эти так называемые специалисты не в состоянии решить простейших задач, не владеют элементами своего ремесла.

Итак, чтобы положить конец припискам, нужно зафиксировать не список теорем, а набор задач, которые должны уметь решать студенты. Эти списки задач нужно ежегодно публиковать (думаю, список должен содержать задач по десять для каждого семестрового курса). Тогда мы увидим, чему мы реально учим студентов и насколько это удается. А для того, чтобы студенты научились применять свою науку, все экзамены нужно проводить только письменно.


из статьи В.И. Арнольда «Математический тривиум»

ЯБ, напротив, всегда был готов к изменению точки зрения. Помнится, когда он первый раз позвал меня к себе на Воробьёвское шоссе в начале 70-х годов и я рассказывал ему о недавних тогда достижениях теории динамических систем (непредсказуемость, хаотичность, турбулентность, странные аттракторы, инвариантные торы и т.д.), Яков Борисович некоторое время пытался упорствовать — держался за старые догмы. К счастью, я не поддался ни на запугивание авторитарным тоном, ни на ссылки на Ландау и (робко) сказал: «Но, Яков Борисович, на это можно взглянуть с другой точки зрения».

«Да?», — ответил ЯБ и немедленно сделал стойку на голове. Несколько минут он смотрел на доску, исписанную мелом, снизу вверх, потом перевернулся и стал обсуждать, на каких физических задачах следует немедленно пробовать новые математические теории.


из воспоминаний В.И. Арнольда об Я.Б. Зельдовиче

Я вспоминаю, как однажды (в середине пятидесятых годов) Андрей Николаевич, собрав у себя дома учеников (студентов, аспирантов) на Рождество, произнёс целую речь о математических способностях. По его теории математические способности человека тем выше, чем на более ранней стадии общечеловеческого развития он остановился. «Самый гениальный наш математик, — говорил Андрей Николаевич, — остановился в возрасте четырёх-пяти лет, когда дети любят отрывать ножки и крылышки насекомым». Себя Андрей Николаевич считал остановившимся на уровне тринадцати лет, когда мальчики очень любознательны и интересуются всем на свете, но взрослые интересы их ещё не отвлекают (уровень П. С. Александрова он оценивал, помнится, шестнадцатью или даже восемнадцатью годами).

Так или иначе, Андрей Николаевич всегда предполагал в собеседнике равный себе интеллект — не потому, вероятно, что он неправильно оценивал реальность («большинству студентов всё равно, что говорится на лекциях, — они просто зазубривают наизусть к экзамену формулировки нескольких теорем», — говорил он о студентах мехмата МГУ), а потому, что он был так воспитан (и, вероятно, считал подобное доверие к слушателю полезным и возвышающим). Вероятно, именно поэтому замечательные лекции Андрея Николаевича были столь непонятными для большинства студентов МГУ, и формально его лекции были крайне далеки от стандартной отечественной диктовки, господствовавшей в преподавании математики того времени и так ясно сформулированной Р. Фейнманом в «Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!».

«Действительная цель преподавания математики, — говорил Андрей Николаевич, — может состоять только в том, чтобы студент понял математику как живую, развивающуюся науку».


из воспоминаний В.И. Арнольда об А.Н. Колмогорове

Кажется почти чудом, что современные методы обучения еще не совсем удушили святую любознательность, ибо это нежное растение требует, прежде всего, наряду со свободой, поощрения. Большая ошибка думать, что чувство долга и принуждение могут способствовать тому, чтобы находить радость в том, чтобы искать и узнавать. Здоровое хищное животное отказалось бы от еды, если бы ударами кнута его заставляли непрерывно есть мясо, особенно если принудительно предлагаемая пища не им выбрана.


А. Эйнштейн

Адамар был страстным собирателем папоротников. Когда он приезжал в Москву, Андрей Николаевич с Павлом Сергеевичем Александровым повезли его кататься на лодке (кажется, по Образцовскому пруду на Клязьме. — В. А.). Вдруг Адамар что-то увидел на берегу и попросил срочно пристать. Он перешел на нос лодки и, когда она приблизилась к берегу, так волновался, стремясь на берег, что упал в воду. Оказалось, что там рос папоротник необычного вида, который он искал везде уже много лет. Адамар был совершенно счастлив. Но его нужно было срочно везти на прием к президенту (кажется, президентом тогда был Комаров. — В. А.), в президиум АН СССР.
Пришлось переодеть Адамара в костюм Павла Сергеевича. Но это было очень заметно (Адамар был гораздо выше). На приеме все спрашивали Адамара: «Господин профессор, что с Вами случилось? Вы не в своем костюме — уж не упали ли Вы в воду?» На что Адамар гордо отвечал: «Почему Вы думаете, что у профессора математики не может быть никаких других приключений?»


из статьи В.И. Арнольда «Об А.Н. Колмогорове»

В наш век за душу каждой отдельной математической теории борются дьявол абстрактной алгебры и ангел геометрии.


Г. Вейль

За несколько месяцев до своей смерти Уитни, все еще активно работавший в IAS (Institute for Advanced Study), Принстон, рассказал о своем математическом образовании. Он обучался игре на скрипке в Йеле, и через два года обучения его послали в один из лучших европейских музыкальных центров. К сожалению, я забыл, что это был за город, но это точно было неподалеку от Альп — Уитни увлекался альпинизмом. В этом центре студент должен был сдать экзамен по специальности, отличной от его собственной. Уитни расспросил своих товарищей, какой из предметов считается наиболее престижным. Ему ответили — квантовая механика. После первой лекции по квантовой механике Уитни подошел к (очень знаменитому — Паули? Шрёдингеру? Зоммерфельду?) лектору и сказал: «Уважаемый профессор, по-моему, с Вашими лекциями что-то не в порядке. Я лучший студент Йеля, но в Вашей лекции я не понял ни единого слова». Профессор, узнав, что Уитни занимается музыкой, ответил чрезвычайно вежливо: «Вам нужно познакомиться с основами — анализом и линейной алгеброй». «Хорошо, — сказал Уитни, — надеюсь, эти предметы не столь новы, как Ваш, и по ним уже написаны учебники». Лектор назвал несколько подходящих учебников (я был бы весьма признателен, если бы кто-нибудь из знающих эту историю сообщил мне название города, имя лектора и названия книг). Три недели спустя, — продолжал Уитни, — «я уже понимал его лекции. А к концу семестра сменил музыку на математику».


из интервью с В.И. Арнольдом (проводил S.H. Lui)

Глубина и разнообразие идей, заложенных в этих и других работах Римана, поражает, особенно если учесть, что активный период его научной деятельности длился не более десяти лет. Под­счет числа независимых мероморфных функций на компактных римановых поверхностях привел его к результату, который в усо­вершенствованном виде вошел в современный анализ и алгебру под именем теоремы Римана—Роха. Он впервые заметил раз­ли­чие между топологической и аналитической эквивалентностью рима­новых поверхностей алгебраических функций, которое под назва­нием проблемы модулей разрабатывается до сих пор. Ему принад­лежат основополагающие результаты в теории эллиптических функций, теории дифференциальных уравнений. В теории чисел по сих пор изучается так называемая дзета-функ­ция Римана…
При жизни Римана его исследования не получили широкого признания. В 1854 г. он с гордостью пишет отцу, что на его лекции было много народа — 8 человек (!), курс теории функций, который он читал, слушали 3 человека. Должность профессора Риман получил лишь в 1859 году, а уже через три года он серьезно заболел. Умер он, не прожив и полных 40 лет.


из книги Б.В. Шабата "Введение в комплексный анализ"

Поиск женщины — вторая страсть в моей жизни. Искать женщину, вообще говоря, не то же самое, что искать для себя подругу или жену; мне удалось взять это в толк не раньше, чем самый поиск для меня завершился. Это случилось со мной, когда я понял, что то, что я искал, найти невозможно. И не нужно, потому что всю дорогу я носил истинный объект своих поисков в себе самом. Страсть к женщине заговорила во мне в полный голос лишь после того, как умерла моя мать (и пять лет спустя после моей первой любовной связи, от которой родился сын). Тогда, двадцати девяти лет от роду, я и женился; у нас появилось трое детей. Привязанность к детям оказалась для меня неотделимой от любви к их матери. Полюбив женщину, ты чувствуешь, что от нее исходит некая сила; неведомое силовое поле действует на тебя, притягивает к источнику. Привязанность к общим с ней детям — часть этой силы.

[...] Конфликт, возникавший то здесь, то там в моей жизни, словно бы настойчиво старался преподать мне какой-то урок; в один прекрасный день я решил, наконец, честно его выслушать. И тогда оказалось, что все то новое, что я узнавал, исходило от женщин, которых я любил (и от детей, которые у нас рождались). Вплоть до 1976 г., то есть до моих сорока восьми, поиск женщины был единственной силой в моей жизни, приближавшей меня к зрелости. Если за все последующие семь лет мне не удалось достичь ее в полной мере, то лишь потому, что я сам ставил себе препятствия на дороге. Ведь с настоящей зрелостью всегда связано ясное представление о таких вещах, на которые принято закрывать глаза. Так поступали мои родители; это был неписанный закон повсюду вокруг меня, куда бы я ни попал. Лучшим способом не замечать очевидного для меня было — погрузиться с головой в математику.


из книги А. Гротендика "Урожаи и посевы"

В первую же ночь нашего пребывания в Литфонде в Коктебеле мы познакомились с поэтом Рождественским, впрочем, что это он, мы узнали только на следующий день. Около десяти вечера в комнате над нами началась пьянка с галдежом. Когда около двенадцати ночи я стал просить быть потише, то в ответ последовал хохот. Это и был Рождественский с друзьями. Через три дня мы перебрались в другой дом, где было очень мало соседей, но наш ближайший сосед писатель Зверев принимал массу гостей, и галдели они часто до полуночи или до часа ночи. Помня неудачный опыт с Рождественским, мы даже не решались просить Зверевых соблюдать тишину. Однако под конец их пребывания не выдержали и попросили, на что последовала самая благоприятная реакция, и шума стало гораздо меньше. Через несколько дней на место Зверева поселился поэт Слуцкий с женой – и это уже была полная деликатность и вежливость, и не было никакого шума. Мы прожили там полтора месяца и очень долго не могли познакомиться с этой новой для нас средой. Нам казалось, что они все так между собой знакомы, что новые люди им не нужны. В действительности же многие, вероятно, даже хотели познакомиться с нами, но считали, что я слишком важная персона. Мы собираемся посещать Коктебель и в дальнейшем, т. к. после пребывания там жене стало существенно лучше. У нас план: весной она будет ездить туда, но на полтора месяца, а осенью мы вместе. По-видимому, мы уже будем более приспособлены к этому месту, на основе первого посещения.


из письма Л.С. Понтрягина к И.И. Гордону, 22/11/65

«Пресветлейшая, великодержавнейшая Императрица, Самодержица всея России, всемилостивейшая Императрица и великая жена!
Иммануил Кант, магистр, всеподданнейше умоляет Ея Императорское Величество всемилостивейше назначить его на освободившееся место ординарного профессора по кафедре логики и метафизики в Кёнигсбергском университете.
Со смертью покойного доктора и профессора Кипсе кафедра ординарного профессора логики и метафизики в нашей Кёнигсбергской академии сделалась свободною. Эти обе науки были доселе предметом особенно внимательного изучения с моей стороны.
С тех пор, как я сделался доцентом в здешнем университете, каждое полугодие я читал лекции по обеим этим наукам. Я написал по этим наукам две диссертации, кроме того старался представить некоторую пробу своих занятий в четырех статьях, напечатанных в Кёнигсбергской ученой газете, в трех программах и трех других философских трактатах.
Надежда, каковою я себя льщу быть назначенным на академическую службу по предмету сих наук, особенно же всемилостивейшее расположение вашего императорского величества оказывать наукам ваше высочайшее покровительство и снисходительное попечительство, побуждают меня всеподданнейше просить ваше императорское величество всемилостивейше соблаговолить благосклонно утвердить меня на вакантную кафедру ординарного профессора, так как я надеюсь, что академический Сенат в рассуждении требуемой на сей предмет способности будет сопровождать мое верноподданическое искание не неблагоприятными показаниями.
Готов умереть в моей глубочайшей преданности вашего императорского величества наиверноподданнейший раб Иммануил Кант.

Кёнигсберг, 14 Декабря 1758»

В прошении Канту было отказано.


письмо И. Канта императрице Елизавете

В институте А. А. занимался счетом прикладных задач на ЭВМ. По-видимому, у него был особый дар вычислителя. Он говорил, что по звуку работы компьютера можно иногда определить, правильно ли идет счет. Семенов относился к Милютину с большим уважением и позволил ему иметь свободный режим работы. Благодаря этому А. А. в основном работал дома, занимаясь любимым делом: математикой, а также ухаживая за двумя любимыми чадами: маленькой Катей и старшей Ирой. А. А. был замечательным отцом и всегда трогательно заботился о своих девочках. Жена Алексея Алексеевича, Полина Вульфовна, работала врачом-терапевтом в поликлинике АН. Ей, в отличие от А. А., приходилось, конечно, бывать на работе, поэтому дневные заботы о дочерях в основном ложились на А. А. Это его нисколько не тяготило, а скорее наоборот, доставляло радость и удовольствие. На своем 75-летии А. А. сказал, что его лучшие теоремы - это Ира и Катя.


воспоминания В.М. Тихомирова об А.А. Милютине

Свою первую статью я опубликовал в 21 год. В то время я не был «молодым»: у таких людей, как, например, Арнольд, публикации появлялись уже в 18-19 лет, и это не считалось чем-то необычным. Я вырос в семье математиков, и моя мать жаловалась, что у всех уже есть научные публикации, кроме ее сына.


из воспоминаний С.П. Новикова

20 марта 2026 года в МИАН пройдет мемориальная конференция, посвященная С.П. Новикову

Самым досадным обстоятельством было то, что на город был наложен строгий режим светомаскировки. Однако в камерах к этому не приготовились, и нам пришлось провести первый, а может быть, и второй день вовсе без освещения. С учётом широты и времени года это означало, что мы не могли делать ничего, кроме как дремать на своих нарах да есть пищу, поданную почти в полной темноте. На второй день маленькое окошко в камере закрасили тёмно-синей краской, и тогда нам позволили зажечь лампу. С этого же дня, вместо того чтобы приносить мне еду в камеру, меня стали водить обедать в ближайший ресторан. Кажется, на третий день, когда меня выводили из тюрьмы, я увидел, как в грузовики грузят полицейские архивы. Я понял, что Хельсинки эвакуируют — русские войска приближались. Мне показалось вполне вероятным, что меня попросту расстреляют, чтобы не утруждать себя перевозкой.
Я пребывал в каком-то не неприятном состоянии спокойной ясности; такая смерть представлялась мне лишь уменьшенной копией той глупости, которой была заражена вся Европа в то время. Когда на следующее утро меня вывели из тюрьмы, я даже не пытался гадать, какая судьба меня ждёт.
Что же произошло на самом деле, я узнал лет двадцать спустя от Неванлинна — к тому времени у меня уже была другая жена. Он, насколько я понял, был резервным полковником Генерального штаба и хорошо известен в правительственных и военных кругах. В день вступления Финляндии в войну он отправился к месту своей службы, которое, по очевидным причинам географического характера, находилось неподалёку от Хельсинки.

3 или 4 декабря он присутствовал на официальном обеде, на котором был также начальник полиции. Когда подали кофе, тот подошёл к Неванлинна и сказал:
— Завтра мы казним одного шпиона, который утверждает, что знаком с вами. Обычно я не стал бы вас беспокоить такими пустяками, но уж раз мы всё равно встретились, воспользуюсь случаем, чтобы посоветоваться.
— Как его зовут?
— Андре Вейль.

Услышав это, Неванлинна, как он потом рассказывал, был поражён.
— Я его знаю, — сказал он начальнику полиции. — Разве обязательно его казнить?
— А что вы предлагаете с ним сделать?
— А может просто бы его сопроводить к границе и выдворить из страны?
— А это идея. Я о таком даже и не подумал.

Так и решилась моя судьба.


из воспоминаний А. Вейля

Конец 40-х годов был эпохой погромных постановлений против "формалистических" направлений в литературе и искусстве, "буржуазных и лженаучных" направлений в биологии. Один ретивый партийный деятель решил идти в ногу со временем и выступил на одном из заседаний Ученого Совета Математического института им. В.А.Стеклова Академии наук СССР с заявлением, что, дескать, топология это буржуазная лженаука, ненужная для народного хозяйства. Лев Семенович встал и спросил: "Скажите, пожалуйста, решение какой конкретной задачи механики было бы по Вашему мнению важно для народного хозяйства?" Выступавший был ученым, мягко говоря, очень посредственным, занимавшимся теорией механических систем. Он не нашел ничего лучшего, чем с целью саморекламы сказать о задаче, связанной с его собственными, весьма неглубокими исследованиями. Тогда Лев Семенович сказал, что к очередному заседанию Ученого Совета он берется решить эту задачу средствами "буржуазной лженауки" топологии. Свое обещание он выполнил и принес свое решение на следующее заседание Совета. Его оппонент, струсив, конечно же, не явился. Лев Семенович просто проинформировал Ученый Совет, что задача решена.


воспоминания М.И. Зеликина об Л.С. Понтрягине

Здесь уместно сказать об одной особенно­сти творчества А. Н. Колмогорова. Как-то Израиль Моисеевич Гельфанд, один из са­мых крупных математиков современности (и ученик А. Н. Колмогорова), сказал: «Математика — это марафон». Я думаю, вот что он вкладывал в эту фразу. Подавля­ющее большинство математиков годы и годы, а иногда и десятилетия тратят на развитие одного математического сюжета, создание некоей теории или решение како­й-то отдельной задачи. Нередко на это уходит вся жизнь — большинство матема­тиков «специализируются» лишь в одной какой-то области. Самые крупные меняют темы своих занятий два, три раза, величай­шие, как Гильберт — чуть больше (у Гиль­берта было восемь «сюжетов»).

Пример Гильберта особенно показа­телен. Он долгие годы тратил на развитие не­коей одной определенной идеи, теории или на решение отдельной задачи. При этом он не занимался ничем иным, а пере­ключившись, никогда не возвращался к старым идеям. Каждый период его твор­чества, пяти, восьми, десяти и больше лет!

Творческая манера Андрея Николаевича была совершенно иной. Он умел концентрировать огромную энергию на сравнительно коротком ("неделю, иногда, может быть, две — не больше") отрезке времени. Вспоминая об открытии всюду расходящегося ряда Фурье, Колмогоров писал: "Последним этапом была неделя (мне он говорил — три дня) непрерывных размышлений, закончившаяся возникшей внезапно конструкцией. Немного позднее без больших усилий возник аналитический вариант первоначальной чисто геометрической идеи".


из статьи В.М. Тихомирова "Андрей Николаевич Колмогоров"

Как-то в шестидесятые годы (это было принято тогда) в общежитии организовали встречу профессоров и преподавателей кафедры теории функций и функционального анализа со студентами. Дмитрия Евгеньевича попросили рассказать о рождении Московской математической школы. Он начал свой рассказ так:

"В 1914 году я поступил в Московский университет. Николай Николаевич Лузин был тогда за границей. Но он договорился с Дмитрием Федоровичем Егоровым, что они организуют семинарий для студентов. И в 14-ом году Дмитрий Федорович такой семинарий организовал. Он был посвящен числовым рядам. В следующем году Николай Николаевич вернулся в Москву и начал руководить семинарием сам. В 1915 году мы занимались функциональным рядами, а в 1916 году — ортогональными рядами.

А потом наступил тысяча девятьсот семнадцатый год.

Это был очень памятный год в нашей жизни, в тот год произошло важнейшее событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь: мы стали заниматься тригонометрическими рядами..."

из статьи В.М. Тихомирова "О математиках — с улыбкой"

Отношения между Ниной Карловной и Андреем Николаевичем Колмогоровым были непростые, — она осуждала некоторые его поступки по отношению к Лузину. Но несмотря на это Нина Карловна всегда восхищалась математическим гением Колмогорова.

В конце тридцатых годов Колмогоров сделал очень интересную работу по геометрии — он построил несколько замечательных кривых в гильбертовом пространстве, "скользящих сами по себе" (обобщающих окружность на плоскости и винтовую линию в трехмерном пространстве; исходной точкой для его исследования послужила "спираль" Винера, основанная на конструкции винеровского процесса). Базируясь на этих своих геометрических идеях, Андрей Николаевич создал теорию экстраполяции случайных последовательностей и процессов.

О своих исследованиях Андрей Николаевич сделал доклад на Московском математическом обществе. (По-видимому, это случилось 22 марта 1939 года. Доклад назывался "Об экстраполируемости стационарных рядов в зависимости от характера их спектра".)

Нине Карловне очень понравился этот доклад (особенно — геометрия), и после него она подошла к Андрею Николаевичу с комплиментами. Колмогоров был очень тронут. Ему особенно польстило, что он услышал похвалу из уст Нины Карловны. Андрею Николаевичу захотелось усилить впечатление, и он сделал попытку рассказать о том, что эти абстрактные геометрически рассмотрения имеют также и некоторое прикладное значение...

Но только он начал об этом говорить, Нина Карловна возмущенно воскликнула: "Фу, какая гадость! Не хочу даже слушать!" — повернулась и ушла.


из статьи В.М. Тихомирова "О математиках — с улыбкой"

Работа на кафедре математического анализа была довольно напряженной. Кафедра обслуживала несколько факультетов, но особенно трудоемким было заочное отделение мехмата. Оно было несколько раздутым, и большинство его слушателей состояло из великовозрастных студентов, которые тянулись к математике, но были уже неспособны по настоящему ее воспринимать. Для проведения экзаменов на заочном отделении вся кафедра мобилизовалась «в ружье». Аудитория 14-08 была переполнена экзаменующимися, которые очень долго (и тщетно) раздумывали над предложенными им задачами. Во время вынужденных перерывов между опросами преподаватели развлекались разговорами о математике. Володя рассказал мне красивую конструкцию, как можно свести некую задачу чистого математического анализа к функциональному уравнению, определяющую коцикл группы когомологий. Гомологическая алгебра в то время была очень модным направлением. Сейчас модным является микс квантовой теории поля, бесконечномерных представлений и алгебраической геометрии. Позже я узнал, что это уравнение возникло при доказательстве жесткости некоторых гармонических эндоморфизмов, придуманном на семинаре И.М. Гельфанда. Не знаю где, кем и когда оно было опубликовано, но я помню фразу Гельфанда, сказанную на его семинаре: «В основе доказательства лежит гениальное соображение Арнольда, что надо дифференцировать, и решающий вклад Алексеева, что в результате дифференцирования получается гомологическое уравнение. А что сделал я?» Гельфанд запнулся, видимо, удивившись обороту событий, в который завел его собственный язык. Скромность не входила в число основных достоинств Израиля Моисеевича. Но он мгновенно нашелся. Окинув хитрым взглядом аудиторию, он добавил: «Ничего!» – и засмеялся довольный, давая понять, что это шутка.


воспоминания М.И. Зеликина