Достигнуть такого, так сказать, разделения административного и ученого труда, которое не мешает им идти параллельно, не сбивая друг друга, на мой взгляд, удается лишь благодаря особому режиму, усвоенному мною лет 40 тому назад, еще во времена студенчества.

День мой распадается на два. Утро от 10 час. до 5 или 6 я посвящаю административно-хозяйственной деятельности в академии. Затем обедаю и часов около 7 ложусь спать. Сплю до 9:30, иногда 10 часов. Затем пью чай, забываю совершенно о всяких, как говорят, служебных делах и спокойно, ничем не отвлекаемый, сажусь за научную работу.

Эта работа продолжается до 4 или 5 [час.] утра, а иногда и дольше, и когда напротив меня живущий академик Н. Я. Марр (о нем упоминал выше) встает, я ложусь спать! При трехчасовом послеобеденном сне мне вполне достаточно уснуть ночью от 4 или 5 до 9:30, т. е. 5, а иногда и 6 час.

Вот уже 40 лет веду такой образ жизни и нахожу его донельзя целесообразным и полезным для дела. В то же время, вопреки уверению гг. медиков, ни малейшего вреда для здоровья не замечаю. Слава создателю, дожил до 60 лет. Если проживу с пользой, а не прозябая, еще несколько лет, — что же больше нужно? Пусть такой образ жизни и сокращает мою жизнь лет хоть на 5. Велика беда, я зато за этот сокращенный срок сделаю больше, чем при другом режиме, хотя бы годы жизни и продолжились на 5 или больше лет. Как будто бы есть какой-нибудь смысл в продолжительности жизни самой по себе. Для меня ни малейшего. Если бы мне предложили на выбор прожить 100 лет и сделать половину того, что я сделал и могу сделать, или 10 лет с условием, что я в это время выполню все, на что способен, я немедля принял бы второе предложение.


из воспоминаний В.А. Стеклова

Зельдович очень любил слова Пушкина (1829):

О, сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух,
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог-изобретатель.

Из-за этих строк он выбрал себе псевдонимом фамилию «Парадоксов» (у Пушкина стояло, конечно, «парадоксов»). Расшифровывается этот псевдоним так: «друг гения (Сахарова), т.е. Зельдович». «Трудная ошибка» книги Куранта-Гильберта готовит нам чудные открытия. О своём величии Яков Борисович говаривал мне и такое: «И мы оба, и Сахаров, и Колмогоров про каждого из нас можно сказать «ЧВАН» (существительное от глагола «чваниться», то есть «заражённый чванством»). Расшифровывается же это сокращение просто так: «член всех академий наук».


воспоминания В.И. Арнольда ("Мехматяне вспоминают", т.2)

— Отлично помню! По анализу был сначала Хинчин, год. Потом он уехал в психиатрическую больницу, и после него лектором стал Стечкин.
— Сергей Борисович?
— Да. Кстати, Стечкин читал лучше!
— Его лекции были лучше?.
— Без малейшего сомнения могу вам сказать: Стечкин, как лектор, был лучше Хинчина.
— Хотя и Александра Яковлевича Хинчина очень хвалят как лектора.
— А вот у нас на курсе Хинчина не хвалили. Ему даже записку посылали: «Что вы, нас за идиотов принимаете?».


из интервью с С.П. Новиковым ("Мехматяне вспоминают", т.2)

Помимо прочего, фон Нейман поделился со мной интересной мыслью: ты вовсе не обязан отвечать за мир, в котором живешь. Этот совет фон Неймана позволил мне обзавестись очень мощным чувством социальной безответственности. И я обратился в счастливого человека. А семя, из которого выросла моя активная безответственность, заронил в меня фон Нейман.


Р. Фейнман ("Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!")

Я лично знал Дуба (примеч.: имеется ввиду американский специалист по теории вероятностей Джозеф Дуб (1910-2004)). Но что значит лично. Он приезжал в Москву, к Колмогорову, в университет. Это было в 1960-е годы. И когда Колмогоров устраивал приём для Дуба, то он меня представил ему. А Дуб сразу воскликнул: «О, брэнчинг процессес!»... Дуб на меня произвел очень хорошее впечатление: высокого роста, типичный янки. И что интересно, его толстую книжку тоже перевели.


воспоминания Б.А. Севастьянова

Преподавая, ты имеешь возможность обдумывать всякие элементарные, очень хорошо тебе известные вещи. Это и занятно, и приятно. От того, что ты обдумаешь их еще раз, вреда никакого не будет. Не существует ли лучшего способа их изложения? Или связанных с ними новых проблем? А сам ты не можешь ли придумать в связи с ними чего-то нового? Размышлять о вещах элементарных легко; не надумаешь ничего – нового, не беда, твоим студентам сгодится и то, что ты думал об этих вещах прежде. А если все-таки надумаешь – получаешь удовольствие от того, что сумел взглянуть на старое по-новому.


Р. Фейнман ("Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!")

Надо согласиться, что состояние, в котором мы находимся сейчас в отношении парадоксов, на продолжительное время невыносимо. Подумайте: в математике — этом образце достоверности и истинности, — образование понятий и ход умозаключений, как их всякий изучает, преподает и применяет, приводит к нелепостям. Где же искать надежность и истинность, если даже само математическое мышление дает осечку?
Но существует вполне удовлетворительный путь, по которому можно избежать парадоксов, не изменяя при этом нашей науке. Те точки зрения, которые служат для открытия этого пути и те пожелания, которые указывают нам направление, суть следующие:
1) Мы будем заботливо следить за плодотворными способами образования понятий и методами умозаключений везде, где является хотя бы малейшая надежда, будем ухаживать за ними, поддерживать их, делать их годными к использованию. Никто не может изгнать нас из рая, который создал нам Кантор.
2) Надо повсюду установить ту же надежность заключений, которая имеется в обыкновенной, низшей теории чисел, в которой никто не сомневается и где возникают противоречия и парадоксы только вследствие нашей невнимательности.

Достижение этой цели возможно, очевидно, лишь после того, как мы полностью выясним сущность бесконечности.


Д. Гильберт ("О бесконечном", доклад от 4 июня 1925 года)

Лаплас говорил горячее обыкновенного о движении светил и затем быстро переходил к физическому опыту, которому приписывал большую важность, уверяя всех окружающих, что он собирается обо всем этом делать сообщение академии. Силы его оставляли. У постели его неотлучно находился опытный талантливый медик, связанный с ним узами нежнейшей дружбы. Г. Бувар, его друг и сотрудник, также не оставлял его ни на минуту. Умирая, он был окружен любимой семьею и не сводил глаз со своей жены, которая помогала ему нести бремя жизни и дала возможное счастье. Его сын трогательно выражал ему свою безграничную привязанность и печаль. Друзья, желая утешить Лапласа в минуты страданий, напоминали ему о его великих открытиях. Это не помогало; великий ученый отвечал: «То, что мы знаем, так ничтожно сравнительно с тем, чего мы не знаем». Он едва выговорил эти последние слова, останавливаясь на каждом слоге. Окружающие поняли их потому, что Лаплас и здоровый отзывался так же о человеческом знании, выражая свою мысль приблизительно теми же словами. Он умер без больших страданий 5 мая 1827 года в девять часов утра, семидесяти восьми лет, через сто лет после смерти Ньютона.


из книги Е. Литвиновой "Пьер Симон Лаплас. Его жизнь и научная деятельность"

Более чем сомнительно, что существует единственная ярко выраженная "математическая способность". Математическое творчество и математический ум не могут быть безотносительны к творчеству вообще и к уму вообще. Редко бывает, чтобы первый математик в лицее был последним в других науках. И, рассматривая вещи на более высоком уровне, отметим, что большая часть великих математиков творила и в других областях науки.


Ж. Адамар

On fait la science avec des faits, comme on fait une maison avec des pierres : mais une accumulation de faits n'est pas plus une science qu'un tas de pierres n'est une maison.

Наука строится из фактов, как дом из кирпичей; но простое собрание фактов столь же мало является наукой, как куча камней - домом.


А. Пуанкаре

Построение примеров, причем, чем больше, тем лучше — необходимость для понимания любой концепции, и если я хочу изучить что-нибудь новое, в первую очередь я занимаюсь построением примеров.


П. Халмош ("Я хочу быть математиком")

Don't just read it; fight it! Ask your own questions, look for your own examples, discover your own proofs. Is the hypothesis necessary? Is the converse true? What happens in the classical special case? What about the degenerate cases? Where does the proof use the hypothesis?

Не просто читайте — спорьте с этим! Задавайте свои вопросы, ищите собственные примеры, открывайте свои доказательства. Необходима ли гипотеза? Верно ли обратное утверждение? Что происходит в частном случае? А в вырожденных случаях? Где именно в доказательстве используется гипотеза?


П. Халмош ("Я хочу быть математиком")

Говоря о Пуанкаре, трудно избежать искушения и не коснуться его феноменальной рассеянности. Массон, конечно же, украшает свою речь некоторыми яркими примерами. Однажды, идя по улице, Пуанкаре вдруг обнаружил в своих руках клетку из ивовых прутьев. В высшей степени пораженный, он пошел назад по своему маршруту и вскоре набрел на выставку-продажу корзинщика, который тут же, на глазах публики, изготавливал свой нехитрый товар. Пришлось Пуанкаре извиниться за неумышленное ограбление. Таких случаев известно было немало. Аппель рассказывал о том, как, идя с ним по улице Клода Бернара и рассуждая на математические темы, Пуанкаре, поравнявшись со своим домом, вошел в него, даже не попрощавшись. Но Аппель знал, что его друг был бы в настоящем отчаянии, если бы он на следующий день выразил ему свою обиду. В другой раз Пуанкаре отправил по почте письмо, вложив в конверт совершенно чистый лист бумаги. Обращаясь к новому члену Французской академии, Массон замечает, что благодаря своей рассеянности он приобщился к другим великим ученым, знаменитым своими чудачествами, среди которых были Лагранж и Ампер. «Плохая компания!» — добавляет он укоризненно под веселый смех публики.


из книги А. Тяпкина, А. Шибанова "Пуанкаре"

Я помню, еще тогда я странную вещь проявил — кроме вот этих планеров, еще странную энергию. Я решил, что до того как-то в течение всей этой Гражданской войны все общественные такие нарушились связи, что устроить дома, у себя просто, в столовой, как это я назвал, Молодую академию, именно собрать в Киеве по каждой науке лучшего представителя: лучшего математика профессора Граве, лучшего механика такого-то, лучшего геометра Котельникова, лучшего физика — и доходя до представителей гуманитарных наук (всего собралось, кажется, пятнадцать человек, и вышло все это: я попал в точку, то есть всем хотелось какого-то опять сближения) — и чтобы каждый рассказал просто самые принципиальные вещи из своей науки.

В частности, был приглашен даже профессор Духовной академии — знаменитый Экземплярский. А у нас дома тогда один ассистент моего отца жил, некий Никольский, сын сельского священника. Когда он увидал этого Экземплярского, он говорит: «Я думал, Экземплярский — это только в теории, а что его нормально и нет на свете, а вот он тут просто сидит».
А мой один аспирант киевский, Тартаковский… Когда Граве начал говорить, что «и вот Кантор» — знаменитый математик — «такое-то множество обозначил буквой «але́ф» (это первая буква древнееврейского алфавита), то он говорит: «Может, я только неверно произношу», а Тартаковский как еврей и знавший немножко древнееврейский сказал: «Да, (гортанно) „але́ф“!», но так страшно, что Экземплярский начал под столом креститься. Вот, например, что было.


воспоминания Б.Н. Делоне (из устной беседы "О том, как спасся от расстрела, устроил сталинскую премию за 5 кг мясного жира и основал советский альпинизм")

Нина Карловна Бари всегда очень трогательно заботилась о Дмитрии Евгеньевиче [прим.: Меньшове]. Но вот пришла война, Нина Карловна со своим мужем - Виктором Владимировичем Немыцким - собралась эвакуироваться из Москвы. Наступила пора прощания. Нина Карловна сказала: “Дмитрий Евгеньевич, идет война, я уезжаю, заботиться о вас некому. Вы бы женились, что ли! Жена будет о вас заботиться, и душа моя будет спокойна”. Меньшов слушал со вниманием. Задумался. Но вдруг его лицо выразило недоумение: “А когда война кончится, что я с ней буду делать?"


из записок "О математиках — с улыбкой" В.М. Тихомирова

Павел Сергеевич Александров был непревзойденным мастером афористического экспромта. Один такой экспромт привел в своих (недавно вышедших) воспоминаниях об Андрее Николаевиче Колмогорове Владимир Андреевич Успенский. Как-то, просматривая газету, Павел Сергеевич произнес: “Вот, пишут “бог” с маленькой буквы. Наверное, боятся, что если будут писать с большой, то как бы он вдруг не засуществовал! ”

А вот мое воспоминание. Как-то я был в Комаровке — на загородной даче, где жили Андрей Николаевич и Павел Сергеевич. Там между завтраком и обедом подавалось молоко с хлебом. Молоко покупалось в совхозном магазине. И было очень хорошим, особенно в сравнении с тем порошковым, которое я покупал по утрам в своем московском магазине. Я стал расхваливать комаровское молоко, сравнивая со “своим”. Но затруднился выразить, чем мне особенно нравится комаровское молоко, у меня как-то не нашлось подходящего слова.

Павел Сергеевич немедленно нашелся: “Просто наше молоко имеет некоторое отношение к корове!”


из записок "О математиках — с улыбкой" В.М. Тихомирова

Приехав в Томск, Бергман получил кафедру в университете. Как заведующему кафедрой, ему полагалась секретарша. Он попросил подобрать ему кого-нибудь для этой работы. А надо сказать, что Томск - старинный университетский город. В те годы он хранил еще многие культурные традиции, доставшиеся ему от старых времен. Бергману порекомендовали женщину - очень интеллигентную, воспитанную и культурную. Немолодую.

Бергман пригласил ее для беседы. Один из его вопросов немало смутил его собеседницу. Бергман спросил: “Вы порядочная женщина?” Почувствовав, что произошла какая-то неловкость, Бергман пояснил, что именно он хотел выяснить. Ему хотелось понять, является ли его собеседница аккуратным человеком, можно ли надеяться, что она будет в полном порядке держать кафедральные дела.


из записок "О математиках — с улыбкой" В.М. Тихомирова