V
Неглинкин, добрый наш приятель,
Мехматской нивы яркий цвет,
Гурса, Привалова читатель,
Танцор, отличник и поэт,
Был москвичом. Из школы средней
Унес он, кончив класс последний,
Свой аттестат, новейший блюз,
Да слабых знаний легкий груз.
Он по-немецки еле-еле
Мог изъясняться и писать,
Мог старосте невинно лгать,
Прогуливая на неделе.
Чего ж еще! Мехмат нашел,
Что он вполне нам подошел.
VI
К безделью приучившись в школе,
Он здесь себя не утруждал,
Во время лекции на воле
По коридорам он гулял
С лицом задумчивым и нежным.
Когда ж прогульщикам мятежным
Пришла тяжелая пора,
И грозные выговора
Посыпались, худого слова
Не молвив, он на задний ряд,
Придя, садился и подряд
Читал Бальзака и Баркова,
Спинозу, Гусева, Мюссе* —
Ему любезны были все.
VII
Неглинкин был в глазах доцентов
Неглупый малый, но ленив.
Он чтил профессоров. Студентов,
В них нрав беспечный оценив,
Считал он верными друзьями
И часто, часто вечерами
В пивной с компанией сидел,
И пиво пил, и раков ел.
Не избегая наслаждений,
Там часто сиживал и я,
Да слабо пиво для меня.
Но в чем он истинный был гений,
К чему стремился вновь и вновь,
Была, друзья мои, любовь.


отрывок из поэмы "Евгений Неглинкин", студенческая фольклорная поэма мехмата МГУ, 1939 (?) , автор (возможно) Трудлер Л., Штерн А. под псевдонимом Труште Аллеон

полный текст поэмы — в приложенном файле

Однажды Петровскому принесли на подпись список болезней, при которых противопоказано поступление на факультет. Он внимательно изучил его, и, наткнувшись в конце на пункт «Шизофрения», воскликнул:
— А это зачем? Кто же тогда теоремы доказывать будет?


источник бездарно утерян админом

Когда началась перестройка, на одном из учёных советов мехмата был поднят и потом опущен вопрос об антисемитизме на приёмных экзаменах в 1970-х и 1980-х годах. Странным образом мне дали слово на этом совете, после чего последовали отповеди со стороны «приёмного начальства» разного калибра. Но времена тогда менялись, и стали возможными и другие выступления — помню с благодарностью сказанное Владимиром Андреевичем и Евгением Михайловичем Ландисом. Потом мы с В. А. обсуждали это собрание, и В. А. сформулировал то, что он назвал «принципом Дон Кихота»: если последствия действий неясны, то следует действовать смело и благородно. Принцип показался мне достаточно слабым — обычно, увы, последствия смелых и благородных действий ясны. И только много позже В. А. рассказал мне (а потом и записал), как он украл (похитил? изъял? уничтожил?) приказ об увольнении Есенина-Вольпина — и я понял, что принцип этот много сильнее, чем кажется.


воспоминания А. Х. Шеня о В.А. Успенском

Я тогда только запомнила, мне о нем сказали еще, что у Ивана Георгиевича нет телефона, что он помог поставить телефоны в то время всем профессорам и очень многим содействовал в этом, но себе он телефон не поставил, потому что он хочет дома заниматься математикой.


воспоминания О.А. Олейник об И.Г. Петровском

— В общем, какие-то были небольшие заводы, что-то такое, я не знаю точно. А вот в Елисаветграде Иван Георгиевич заинтересовался математикой. Там он очутился один, и у него были книги, и он стал читать книги. Это была книга Жуковского по механике, книга Дирихле по теории чисел, и вот он увлекся этими книгами. Это были его первые серьезные книги, которые он стал читать, и его увлечение математикой началось вот с того периода, когда он сам стал изучать математику.
— Ему было шестнадцать лет?
— Да, шестнадцать-семнадцать лет. Он хотел изучать механику, но для того, чтобы познакомиться с книжкой Жуковского, ему недоставало знаний по математике. Вот он стал читать книги по математике, увлекся, и когда он вернулся в Москву, уже в 22-м году, чтобы продолжать свое образование, то он перешел на математическое отделение, а поступал он на естественное отделение.
— Подождите, а что же вы перескочили с 17-го на 22-й? А где же он был? Уехал домой?
— Вот он жил в Елисаветграде и работал там, да, работал где-то в конторе, так что он приехал уже, так сказать, великовозрастным сюда, он был великовозрастным студентом.
— Кто-то мне рассказывал, что он тут, в Москве, дворником работал.
— А! Вот, это было… Дворником он работал, когда он в 22-м году вернулся в Москву, у него не было никаких средств к существованию, и поэтому он учился в университете и работал дворником в детском доме. Он там носил дрова на третий этаж, носил всякие тяжести, которые нужно было для детей, продукты, и зарабатывал деньги. Ну, тогда вообще все студенты университета работали — кто что мог делать и кто как находил работу. Но потом он через год уже стал преподавать — преподавать во ВХУТЕМАСе. Он там преподавал математику.


воспоминания О.А. Олейник об И.Г. Петровском (из интервью с В.Д. Дувакиным)

Однажды Эйнштейна спросили, где расположена его лаборатория. Великий физик улыбнулся, достал из нагрудного кармана перьевую ручку и сказал: "Здесь".


из книги S. Krantz "Mathematical Apocrypha"

Иван Георгиевич, вот когда его спрашивали, как ему удалось решить такие трудные проблемы, говорил, что «мне думать очень трудно, я думаю медленно очень, с трудом, поэтому думать над простой задачей и над сложной мне все равно трудно. Поэтому, естественно, я выбирал самые трудные задачи и думал уж над трудными задачами». Он всегда себя выдавал за тугодума, за человека, медленно думающего, но зато уж, так сказать, если он что-нибудь придумывал, то это было настоящее золото.


воспоминания О.А. Олейник об И.Г. Петровском (из интервью с В.Д. Дувакиным)

Для меня лично существенной мерой достижения хорошей работоспособности и нервного равновесия является более длительная и большая физическая нагрузка в свободный выходной день — несколько часов гребли, лыжная прогулка в 20–30 километров.


А.Н. Колмогоров

В процессе нашего познания законов Вселенной (математических или каких еще) только невинность, и ничто другое, наделяет нас реформаторской властью. Та изначальная невинность, данная нам от рождения, какая обитает в каждом из нас, будучи зачастую объектом нашего же презрения и тайного страха. Она одна объединяет смирение и смелость, благодаря которым мы оказываемся способны проникнуть в суть вещей и впустить вещи внутрь себя, проникшись ими.

Эта власть — отнюдь не особый «дар», как, скажем, исключительная способность рассудка усваивать и управляться легко и ловко с впечатляющей массой известных фактов, идей и технических приемов. Подобные дары без сомнения драгоценны и уж, конечно, достойны зависти тех, кто (как я) не был от рождения наделен ими так щедро — «сверх всякой меры».

Все же не эти дары, и не честолюбие даже самое пылкое, поддержанное непреклонной волей к успеху, позволяют перешагнуть «круги невидимые, но властные», ограждающие Вселенную. Только невинность сумеет их преодолеть, сама того не заметив и не слишком о том заботясь, в минуты, когда мы, с жадностью вслушиваясь в голоса вещей, предаемся во власть этой младенческой игры целиком...


А. Гротендик ("Урожаи и посевы")

То, что делал Гельфанд в университете, я пытался делать в МЭИ: семинары, диссертации и прочее. Я с энтузиазмом читал лекции. А однажды на одной лекции, читая формулу Ньютона – Лейбница, я, в порыве энтузиазма, обратился к аудитории: «Попрошу всех встать!». И вся аудитория встала. Потом студенты нередко напоминали мне про этот случай...


воспоминания М.И. Вишика

Учась в аспирантуре, мы вместе с Ю.К. Беляевым выбрали для экзамена по специальности новую в то время область: спектральную теорию операторов в гильбертовом пространстве, включающую понятия и свойства индуктивных и проективных пределов множеств. Андрей Николаевич программу одобрил, обсудил ее с нами, дал ряд советов, свидетельствующих о том, что он здесь ориентируется вполне свободно.
Но к моменту экзамена он заболел, и пришлось нам сдавать экзамен комиссии: С.Л. Соболев, А.В. Бицадзе, С.М. Никольский. А мы, думая, что отвечать придется самому Колмогорову, постарались влезть в глубокие абстракции, настолько глубокие, что, послушав нас, три упомянутых «кита» почесали в затылках и сказали: «Конечно, рассказываете вы бойко, но где вы врете, а где говорите правду — мы этого, к сожалению, без Андрея Николаевича понять не можем. Вот вам по „пятерке“ из уважения к руководителю, и идите с Богом!».


воспоминания Р.Ф. Матвеева ("Вспоминая Колмогорова")

Мне также посчастливилось один раз прогуляться на лыжах с Андреем Николаевичем — в марте 1977 г. На ученом совете, где я выступал оппонентом по чьей-то диссертации, Колмогоров узнал меня и предложил эту прогулку. Я встретил его утром на платформе Фрязино-товарная. Чувствовал он себя уже не слишком хорошо, ходил с определенным трудом, но, как старый кавалерист, когда разделся и встал на лыжи–это уже был «профессионал». Мы с ним ходили по лесу несколько часов, и я не могу сказать, что мне пришлось сдерживать свою скорость. И ироничность свою Андрей Николаевич сохранил. По дороге он рассказывал, по своему обыкновению, как реагировали его ученики на предложения кататься на лыжах раздевшись. Один из них (еще, по-моему, до войны), самолюбивый, но не привычный к таким делам, разделся, потянулся за академиком, споткнулся где-то. Колмогоров рассказывает: «Оглянулся, нет его за мной, вернулся назад, смотрю, лежит, бедный, голым телом на снегу. Спрашиваю: Вы чего лежите? А он отвечает: – Уж когда я разделся, и то считал, что на пределе, а когда упал на снег – решил, что смерть моя пришла, так и останусь здесь замерзать».


воспоминания Р.Ф. Матвеева ("Вспоминая Колмогорова")

Репутация математика тем выше, чем больше он дал неверных доказательств.


А.С. Безикович

Меня одолевали сомнения, смогу ли я стать профессиональным математиком; <...> я поделился этими сомнениями с Колмогоровым... Андрей Николаевич, выяснив мои пристрастия, подарил мне оттиски трёх своих знаменитых работ по математической логике и теории множеств <...> он сделал надпись: «Володе Успенскому в час его сомнений насчёт своей математической судьбы. 22-I-1950. А. Колмогоров». Тогда же, не без некоторой торжественности, я был произведён в ученики и мне была назначена тема занятий: рекурсивные функции. Мне было сообщено, что это важная вещь, но что в нашей стране они мало кому известны. <...> Мне были выданы на время иностранные журналы со статьями Клини и других для самостоятельного изучения.


воспоминания В.А. Успенского ("Мое ученичество у Колмогорова")

— Нет-нет, у Ивана Георгиевича была домработница. Ольга Афанасьевна (прим.: жена И.Г. Петровского) работала всю жизнь. Она кандидат биологических наук, а работала — она сначала преподавала в медицинском институте, потом работала в одном из научно-исследовательских институтов. А все хозяйство у них вела Паня, Прасковья Александровна, такой человек очень гордый, независимый, с сильным характером. Ну, она как-то к Ивану Георгиевичу относилась, мягко выражаясь, строго всегда. Она Ольге Афанасьевне больше симпатизировала, а к Ивану Георгиевичу относилась строго. И вот она говорила своим соседям, ну, в начале работы у них: «Вот бывают же такие бессовестные мужчины. Жена уходит на работу на целый день, приходит вечером, а он почти каждый день дома — уходит куда-то на два часа и приходит, а потом дома, — лежит на диване и смотрит в потолок или ходит по квартире и что-то запишет на столе». Это о его времени жизни, когда Иван Георгиевич сделал свои самые лучшие работы. Он работал лежа на диване, прохаживаясь по комнате или, ну, там, иногда садился за стол что-то написать, но в основном, значит, он продумывал все это, находясь дома. Для Пани это казалось невозможным: как это можно дома работать, да еще лежа на диване? Поэтому она прозвала его бездельником, и, так сказать, у нее было гораздо больше уважения к Ольге Афанасьевне, которая ходила куда-то в лабораторию, что-то делала, чем к Ивану Георгиевичу. Вот это Иван Георгиевич любил…
— Это очень хороший эпизод.
— Может быть, я не совсем хорошо его рассказала, но Иван Георгиевич это очень хорошо рассказывал, он умел рассказывать. Так же вот, как о своем учителе математики, который ставил ему четверку, потому что он не выучивал того, что он диктовал, так же он хорошо рассказывал о Пане. Она всегда очень строго к нему относилась.


воспоминания О.А. Олейник об И.Г. Петровском (из интервью с В.Д. Дувакиным)

В 1939 году в Институте Перспективных Исследований Гуревич поднял вопрос касательно размерности множества рациональных точек в гильбертовом пространстве. Эрдеш точно не знал, что такое гильбертово пространство, а про "размерность" вообще никогда не слышал. После того, как ему дали определения, он в скором времени решил поставленную задачу.


из книги S. Krantz "Mathematical Apocrypha"

В 1967 году большая делегация выехала из нашей страны в Болгарию на Конгресс болгарских математиков. Это была прекрасная поездка. В Болгарию тогда поехало много моих друзей. Среди них был и Борис Владимирович Шабат.
Кто-то из нас двоих сказал: «Пошли купаться!» И мы пошли. На берегу я быстро разделся и побежал было в воду,как услышал голос Бориса Владимировича (он раздевался сзади, и я его не видел): «Володя, помогите мне пожалуйста!» Я оглянулся и обомлел: у Бориса Владимировича не было правой ступни. Я видел, что он иногда прихрамывает, но никогда не думал, что у него просто нет ноги! «Вы потеряли ногу на войне?»—спросил я (я знал, что Борис Владимирович был участником войны, его фотография висела — и поныне висит — на доске ветеранов). Ответ Бориса Владимировича до сих пор не укладывается у меня в голове. Он спокойно сказал: «Нет, до войны. Все мои друзья стали записываться в Ополчение, и я записался. А медкомиссии тогда не было».


воспоминания В.М. Тихомирова о Б.В. Шабате

Страсти присущи человеку; не искоренять их нужно, а направлять.


Н.И. Лобачевский

В 88-м году пасху я провел у Раевских и тут начал замечать, что жена его (Ольга Дмитриевна) стала постепенно превращать товарищеские ко мне чувства в чувства совсем иного рода. Признаюсь, что близость женщины сильно возбуждала меня, чисто физиологически, но я решил постыдным использовать вероломно товарищескую дружбу и вместо того, чтобы скрыться незаметно, выкинул штуку самую нелепую, опять-таки руководясь соображениями «принципиального свойства». Беда с этими соображениями у увлекающейся молодежи. Зная историю брака Раевских, им же самим мне подробно рассказанную, я откровенно сообщил Раевскому, что должен уехать потому, что жена его, по-видимому, становится ко мне неравнодушной, о чем по долгу товарищества должен сказать ему.
Он принял это сообщение с виду довольно равнодушно, и мы расстались. Я не сомневался, что блажь, как я думал, Ольги Дмитриевны пройдет сама собой и скоро после моего исчезновения, но не тут-то было. Произошла, как говорится, прескверная история. Ее, мать уже трех детей, зашибло всерьез, и она пошла куролесить. Объявила мужу, который сам первый начал с ней об этом разговор и, вероятно, неумело, что жить с ним не может, что, несмотря на наличность детей, условия фиктивно заключенного брака остаются в силе, что она уезжает в Харьков и во что бы то ни стало добьется моей любви. Совсем Кармен Старооскольского уезда! Вся жизнь Раевского перевернулась вверх дном. Ближайшие товарищи приняли участие в беде Раевского, ездили в Мышенку, уговаривали Ольгу Дмитриевну одуматься, но она пошла напролом. Прикатила в Харьков и заявила ближайшему из друзей Раевского, поехавшему по его поручению «наблюдать» за Ольгой Дмитриевной, что исхода нет: либо смерть, либо жить со мной. Поведение ее сделалось явно ненормальным. Все это настолько смутило моих товарищей, что они, перепугавшись печального исхода, на что имели данные, стали уговаривать меня сойтись с Раевской, если я ее хоть каплю люблю, и тем спасти несчастную женщину от явной гибели, ибо другого исхода уже не ждали.

Мне эта штука совсем не по сердцу пришлась. Я заявил, что если ни они, ни муж ее не в состоянии образумить ее, я сам это сделаю. Воспользовавшись ее непременным желанием во что бы то ни стало увидеться со мной, я предложил через ее ближайшего, так сказать, поверенного, одного из моих товарищей, сообщить ей, что я согласен увидаться с нею, назначил день и час, но предупредил, что это свидание будет для нее весьма тягостным, ибо я лично разобью вдребезги все ее мечты и фантазии. Несмотря ни на что, она в назначенный час прилетела ко мне, и как сумасшедшая, почти в истерике повисла у меня на шее. Больших усилий стоило мне расцепить ее руки, сжавшие меня, как клещами, и силой посадить против себя на стул, держа за руки. Она застыла в принятой по моей власти позе. Сохранив совершеннейшее по внешности хладнокровие, я сказал ей: «Стыдитесь! Вы мать трех детей, Вам скоро 30 лет. Можно ли при таких условиях изображать сумасшедшую бабу. Знайте, что я Вас не люблю и жить с Вами ни в коем случае не буду, что бы с Вами не произошло. Возненавидьте лучше меня и с этой ненавистью к моей жестокости уезжайте в Мышенку. Все это вздор, бред больного воображения и пройдет бесследно».

Она ни с места. Тогда я силой надел на нее пальто и вывел, передав на руки поджидавшему ее товарищу. Она впала в какое-то бессознательное состояние и в таком виде была увезена в Мышенку, к мужу. Здесь с ней приключилось какое-то особое психическое расстройство, она потеряла дар речи, способность сознательных движений, перестала принимать пищу. Пришлось отвезти ее в психиатрическую лечебницу, где она пролежала несколько месяцев и впала в детство. Постепенно затем начала снова учиться говорить, затем, как маленькая девочка, начала играть в куклы, но через год и как-то сразу вспомнила, что она и где она и оправилась совершенно, по-видимому, совсем забыв приключившуюся с ней историю.


воспоминания В.А. Стеклова