Вы спрашиваете, может ли обычный человек, усердно учась, представлять все эти вещи так же, как я? Конечно! Я сам был обычным человеком, который усердно учился. Нет никаких сверхлюдей. Они просто в чем-то заинтересовались, изучили об этом все. Но они просто люди. Нет никакого таланта, особой врожденной способности понимать квантовую механику или понимать электромагнитные поля. Это приходит только с практикой и чтением и изучением и занятиями. Так что если, как вы говорите, взять обычного человека, готового потратить огромное количество времени, готового учиться и работать и думать и заниматься математикой, то да, он станет ученым.


из интервью с Ричардом Фейнманом

В 1946 году Стэн Улам сильно заболел и на пару месяцев вышел из строя. В какой-то момент он рассказал фон Нейману о своем состоянии: "Я уже сдался, решил, что я мертвец, что я мертв везде, кроме лишь множества нулевой меры". Засмеявшись, фон Нейман спросил: "Какой меры?"


из книги "Mathematical Apocrypha", S. Krantz

Мне вспоминаются два совета, которые дал нам Колмогоров, когда мы только что были зачислены в аспирантуру (в 1983 году). Он тогда был заведующим отделения математики и (по-моему) в последний раз выступал перед аспирантами. Он сказал сначала слова, подобающие случаю, а затем добавил два совета. Первый совет — математику нужно спать 10 часов в сутки, и можно еще час-два днем. Второй совет был такой. Он сказал: "Математика очень ревнива. Вот ты ее оставишь на год, а она тебя — на десять". Позже я понял, что это он по своему опыту говорил.


воспоминания В.И. Богачева (из выпуска "Люди мехмата")

А.Б.: Есть легенда, что Вы не пропустили ни одного курса и спецкурса и не хватило зачетной книжки, чтобы проставить все экзамены.

М.М.: Здесь кое-что напутано. Я учился в МГУ с 1943 года; время было военное, голодное. У меня была карточка, по которой ежедневно давали один обед в столовой. На завтрак я выпивал горячей воды с кусочком оставшегося от обеда хлеба, таким же был и ужин. Поэтому жизнь моя протекала так: утром я вставал и ехал из общежития в университет слушать лекции. После обеда делать было абсолютно нечего, а есть хотелось. Но так как университет был разбомблен, лекции для третьего курса читались после обеда, и я шел туда. После лекций есть хотелось по-прежнему, а день все не кончался. К счастью, вечером начинались спецкурсы. Сами понимаете, если прослушал курс, то нужно сдать. Поэтому я все сдавал. Весной 1944 года я сдал экзамены за 2 и 3 курс и стал ходить на 4 и 5, а в 1945 году сдал и их. Сделал я это не из спортивного интереса, а исключительно чтобы заглушить чувство голода.


воспоминания М.М. Постникова (интервью журналу "Квант", 1994)

Я слушал лекции П.С. Александрова, ходил на семинары к Л.А. Люстернику и Л.Э. Эльсгольцу, делал там доклады о топологических методах в вариационном исчислении. И вот за три месяца до кончания пятого курса Л.Э. Эльсгольц, который был в то время замдекана по учебной работе, подошел ко мне и говорит: "Постников, вам нужно иметь научного руководителя. Кого вы хотите — Лазаря Ароновича Люстерника или Павла Сергеевича Александрова?" Я человек в жизни очень удачливый, потому что в моменты, когда нужно было принимать ответственные решения, я никогда не колебался ни секунды и говорил не думая. Вот и тогда я ответил: "Лев Семенович Понтрягин", — хотя до этого с Понтрягиным никогда не говорил, а только слушал его лекции, даже вопросы ему никогда не задавал. Эльсгольц удивился, но записал. На следующий день я встречаю Понтрягина и говорю ему: "Здравствуйте, Лев Семенович, моя фамилия Постников. Я сказал в деканате, что Вы мой научный руководитель". Лев Семенович был несколько удивлен, но ответил: "Приходите, поговорим." Так я стал его учеником.


воспоминания М.М. Постникова (интервью журналу "Квант", 1994)

Я плохо представляю, что происходит с людьми: они не учатся путем понимания. Они учатся каким-то другим способом – путем механического запоминания или как-то иначе. Их знания так хрупки!
Ту же самую шутку я проделал четыре года спустя в Принстоне, разговаривая с опытным физиком, ассистентом Эйнштейна, который все время работал с гравитацией. Я дал ему такую задачу: Вы взлетаете в ракете с часами на борту, а другие часы остаются на Земле. Задача состоит в том, что Вы должны вернуться, когда по земным часам пройдет ровно один час. Кроме того. Вы хотите, чтобы Ваши часы за время полета ушли вперед как можно больше. Согласно Эйнштейну, если взлететь очень высоко, часы пойдут быстрее, потому что, чем выше находишься в гравитационном поле, тем быстрее идут часы. Однако если Вы попытаетесь лететь слишком быстро, а у Вас только час в запасе и Вы должны двигаться быстро, чтобы успеть вернуться, то ваши часы из-за большой скорости замедлятся. Поэтому Вы не можете лететь слишком высоко. Вопрос сводится к следующему: по какой программе должны меняться скорость и высота, чтобы обеспечить максимальный уход вперед ваших часов?
Ассистент Эйнштейна довольно долго работал над этой задачей, прежде чем понял, что ответ – это просто свободное движение материи. Если Вы выстрелите вверх так, что время, необходимое снаряду, чтобы пролететь и упасть, составляет ровно час, это и будет правильное движение. Это – фундаментальный принцип эйнштейновской гравитации, гласящий, что для свободного движения собственное время максимально. Но когда я поставил задачу в такой форме – ракета с часами, – физик не узнал этого закона. Все произошло так же, как с парнями в кабинете черчения, но на этот раз это не был оробевший новичок. Значит, такой вид непрочных знаний может быть достаточно распространенным даже у весьма образованных людей.


воспоминания Р. Фейнмана ("Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!")

Математика — часть физики. Отличие математики от других областей физики состоит в следующем: и та и другая наука экспериментальные, но физические эксперименты обычно стоят миллионы долларов, а математические — единицы рублей.


В.И. Арнольд (интервью каналу "Культура")

Однажды, желая спастись от сколопендр, я предложил поехать в лес на велосипедах, и мы направились к деревне Аксиньино. Посреди этой деревни стояла старая церковь, используемая как склад муки или зерна. Проехав через большую лужу, располагавшуюся на нашем пути посреди деревни перед церковью, я обернулся и увидел среди лужи упавшего Саню [прим.: племянник В.И. Арнольда, на момент рассказа ему 6 лет], а сверху его велосипед. Бабы, шедшие со склада с мешками, чуть не попадали от смеха — мешки, во всяком случае, они сбросили.

— Они надо мной издеваются, а я именно это ненавижу, — сказал Саня, и мы поехали к кладбищу, взбиравшемуся на холм, за которым начинался лес.

Но тут я увидел на кладбище две разрытые могилы и предупредил Саню, что будут похороны, и что нам предстоит пройти мимо разрытых могил:

— А это, если у кого много грехов, опасно — черти могут через могилу утащить в ад.

Тогда Саня попросил дать ему сперва немного подумать. Через несколько минут он решился:

— Пойдём!

Мы благополучно прошли всё кладбище. Погода портилась. Спускались чёрные тучи, дул ветер, падали первые капли дождя, вдоль поля наверху шёл странный чёрный человек с чёрным зонтом, но и он ничего плохого не сделал.

— Вот видишь, — сказал я Сане, — не такие уж у тебя страшные грехи.

— Неужели, — ответил Саня, — ты мог подумать, что я за себя боялся?


воспоминания В.И. Арнольда ("Истории давние и недавние")

Г: Одно время он (Хинчин) жил вместе со своим приятелем еще по Московскому университету, механиком, Власовым Николаем Алексеевичем в одной квартире. И вот Власов любил поспать, рано подниматься не любил. Однажды где-то к концу учебного года — Власов мне рассказывал как раз — ранним утром раздается стук в дверь. Оба они еще спали. Хинчин подошел к двери — спрашивают Власова. «Его нет!» — это Хинчин отвечает. Через полчаса — вновь стук. Опять отвечает Хинчин, что его нет.
Д: А тот спит.
Г: А тот спит. Этого тоже поднимают.
Третий раз стучат. Наконец: «Сколько вам раз говорить, его нет, он умер!» — Хинчин отвечает, да. Какая-то очень экспансивная студентка, оказывается, стучала, и она немедленно, услышав, что Власов умер, побежала в институт политехнический...
Д: ...и это раззвонила.
Г:...и раззвонила, что Власов умер. Более того, она сумела добиться, что на лестнице в вестибюле...
Д: Траурную доску повесили.
Г: ...траурное объявление было вывешено, да, что вот в такое-то время состоится траурный митинг. А где-то около часа или двух Власов должен был читать лекцию. Он всегда одевался с иголочки, с тросточкой ходил. Входит. «Кто ж это скончался? Власов?» А в это время секретарь учебной части спускалась с лестницы, и около дверей видит самого Власова, читающего это объявление. Падает в обморок. (Смеется.) В результате Власов, как галантный человек, помог ее довести до стула, усадили в кресло, приводил в чувство. Вот такой эпизод был.


воспоминания Б.В. Гнеденко об А.Я. Хинчине (интервью с В.Д. Дувакиным)

Начиная с гл. 4, мы, в основном, доказываем существование решений различных уравнений с частными производными, но при этом не выводим формулы, представляющие решения в явном виде. Наши усилия могут выглядеть как пустое расточительство сил, но ведь математики в определенном смысле не отличаются от богословов: существование того, что мы изучаем, — это для нас атрибут первостепенной важности. Но в отличие от богословов мы не можем полагаться в этом вопросе на слепую веру.


из учебника Л.К. Эванса "Уравнения с частными производными"

Вернулся из эвакуации Хинчин только в сорок третьем году. Вновь возобновились наши встречи, беседы, я получил в подарок совершенно неожиданный для меня сборник стихов — сборник стихов Хинчина... Изданных. Перед Первой империалистической войной, это его юношеские стихи. Эти стихи — явное подражание Бальмонту и Блоку. У Хинчина было письмо от Блока, где Блок высоко оценил его стихи, но советовал ему найти свой путь.
Хинчин очень строго относился к своим поэтическим произведениям. Оказалось, что у него не одна, а четыре книжки стихов были изданы; теперь они у меня все имеются.
Я считаю, что такие увлечения поэтические для математика исключительно ценны, потому что это позволяет очень четко формулировать мысль.

Я сижу бессонницей томимый.
Звёзды гаснут в сини колыбельной.
И душа рассыпалась за ними,
А была когда-то нераздельной.

Чьи же чары криком злым и смелым
Эту душу больно раскололи?
Ночь прошла и небо стало белым,
Как вчера твои глаза от боли.

воспоминания Б.В. Гнеденко об А.Я. Хинчине;
стихотворение А.Я. Хинчина «Бессонница»

Математика вообще довольно объективная наука. Через некоторое время, достаточно скоро, выясняется, что такая-то новая идея далеко, действительно, идет, позволяет какие-то старые проблемы решать... Настоящее продвижение вперед в математике не теряется, своевременно находит признание в огромном большинстве случаев и в большей степени, чем в каких-либо других областях человеческого творчества... Математикам всегда хочется, чтобы математика была как можно более „чистой“, т. е. строгой, доказательной. Но обычно самые интересные реальные задачи бывают на этом пути недоступны. И тогда очень важно, чтобы математик сам умел находить приближенные, пусть нестрогие, но эффективно действующие пути решения задач. Я думаю, что мысль о том, что математика открывает путь к работе в самых различных смежных науках, вполне актуальна и для нового поколения... От самого математика зависит, останется ли его роль вспомогательной или он внесет в работу достаточно значительную свою собственную выдумку.


А.Н. Колмогоров

Водил Аню купаться и провожал ее на кукушку 19.30 перед санаторным ужином. По дороге на кукушку Аня спрашивала серьезно, люблю ли я ее.

Я сказал, что, если так злюсь и ругаюсь, то как раз потому, что люблю.


из дневника А.Н. Колмогорова, 9 августа 1943 г.

Пятницу, субботу и воскресенье
без положительных результатов размышлял о спектрах стационарных случайных функций и смежных вопросах. Купался, читал Гёте, Платона. Рисовал пингвинов и, вообще, лениво развлекался между делом.
Тратить так время досадно и, может быть, глупо, но и войти в непринужденные занятия настоящей наукой надо, а без таких непринужденных мечтательных дней это не выходит.
Читал Брэма о птицах и, как много раз раньше, предавался размышлениям о том, есть ли объективные основания считать птиц (даже с "духовной", но не специально "интеллектуальной" стороны!) ниже людей.

Как это ни смешно звучит, но иногда я недоумеваю серьезно.


из дневника А.Н. Колмогорова, октябрь 1943 года

Я могу жить с сомнением, неопределённостью и незнанием. Мне кажется, куда интереснее жить, не зная ответов, чем иметь ответы, которые могут оказаться ошибочными. [...] Учёные сделали сомнение своей «религией» — они требуют доказательств. Не знать — нормально. Свобода сказать «я не знаю» — это начало науки.


Ричард Фейнман, из лекции «The Pleasure of Finding Things Out» (1981), позже вошедшая в одноимённую книгу

позаимствовано из @lets_be_physicists