Июнь .Рассвет. Румянится Восток.
Без устали работает возница:
И ночь, и звёзд раскинутый платок,
Свернув, увозит на небесной колеснице.

Исчезнет месяц, спавший в серебре
И растворятся сумерки в рассвете,
И свежестью дохнет тихонько ветер,
Всё оживёт в рутинной суете.

Начнётся день, с его насущным хлебом,
"Вопрос- решение"- извечная игра,
Нам, не спросив, навязанная небом,
Перетечет в сегодня из вчера.

Но, если есть чем наслаждаться взгляду
И те, кем согревается душа,
Иных опор искать уже не надо,
Тогда и так вращается земля.

(Татьяна Рощеня, 2026)

Вечер.

Подходит сумрак, в мире все сливая,
Великое и малое, в одно...
И лишь тебе, моя душа живая,
С безмерным миром слиться не дано...

Единая в проклятии дробленья,
Ты в полдень – тень, а в полночь – как звезда,
И вся в огне отдельного томленья
Не ведаешь покоя никогда...

Нам божий мир – как чуждая обитель,
Угрюмый храм из древних мшистых плит,
Где человек, как некий праздный зритель,
На ток вещей тоскующе глядит...

(Юргис Балтрушайтис, 1904)

Половина девятого

Солнцем обрызган целый мир,
Празднично блещет улица.
После утренней тьмы квартир,
Люди стоят и щурятся.

Сдвинься, попробуй,— не хватит сил,
И у подъездов, спросонок,
Город большой на мгновенье застыл,
Зажмурившись, как котенок.

(Геннадий Шпаликов, 1962)

Простившись нежно с синеглазым маем.
На грудь полянки выплакав печаль,
Покинутые яблони вздыхают,
Обиженно и робко лепеча.

Но тишину березовых беседок
Пьянит жасмин, безумный, как мечты…
В глубинах рощ таинственное лето
Придумывает новые цветы.

Звенит июнь, сереброзвонный ландыш,
Вдыхая тишь, роняет дни в траву,
И, крадучись, в потемках, от веранды
Тропинки уползают и зовут…

За тонкий рог на синеве повесясь,
Что б все сказали: ах, как хорошо!
Сквозь облака просеивает месяц
Магический лучистый порошок…

А там, где тень узорно вяжет петли,
Во тьме аллеи – шорох легких ног,
Девичьих рук заломленные стебли,
Девичьих губ томящийся цветок.

И с чьих-то растревоженных браслетов
Песчинки звона сыплются в кусты…
В глубинах рощ таинственное лето
Придумывает странные цветы.

(Ларисса Андерсен, 1936)

Золотая рыбка

В замке был весёлый бал,
Музыканты пели.
Ветерок в саду качал
Лёгкие качели.

В замке, в сладостном бреду,
Пела, пела скрипка.
А в саду была в пруду
Золотая рыбка.

И кружились под Луной,
Точно вырезные,
Опьянённые весной,
Бабочки ночные.

Пруд качал в себе звезду,
Гнулись травы гибко,
И мелькала там в пруду
Золотая рыбка.

Хоть не видели её
Музыканты бала,
Но от рыбки, от неё,
Музыка звучала.

Чуть настанет тишина,
Золотая рыбка
Промелькнёт, и вновь видна
Меж гостей улыбка.

Снова скрипка зазвучит,
Песня раздаётся.
И в сердцах Любовь журчит,
И весна смеётся.

Взор ко взору шепчет: «Жду!»
Так светло и зыбко,
Оттого что там в пруду —
Золотая рыбка.

(Константин Бальмонт.
1903)

Цветет жасмин. Зеленой чащей
Иду над Тереком с утра.
Вдали, меж гор - простой, блестящий
И четкий конус серебра.

Река шумит, вся в искрах света,
Жасмином пахнет жаркий лес.
А там, вверху - зима и лето:
Январский снег и синь небес.

Лес замирает, млеет в зное,
Но тем пышней цветет жасмин.
В лазури яркой – неземное
Великолепие вершин.

(Иван Бунин , 1904)

Цветок следит за Солнцем взглядом,
И к вечеру, заметив рядом
С собой глаза цветка,
Оно ворчит, склонившись на закат:

«Зачем ко мне садишься близко?»
«Затем, что жизнь сладка!
Мы все — цветы, а Ты — светило!
Прости нас, если не хватило

Нам дня тебя любить, —
Мы влюблены в твои закаты,
В твои полеты и агаты,
И в полночь впереди!

(Эмили Дикинсен, 1859, пер. Л. Ситник)

Луна упала в бездну ночи,
Дремавший ветер окрылив,
И стал тревожней и короче --
Уже невидимый -- прилив.

И мрака черная трясина
Меня объяла тяжело.
И снова сердце без причины
В печаль холодную ушло.

Я ждал -- повеют ароматы,
Я верил -- вспыхнут янтари...
...И в полумгле зеленоватой
Зажегся тусклый нимб зари.

(Георгий Иванов, 1910)

Ночь
Багровый и белый отброшен и скомкан,
в зелёный бросали горстями дукаты,
а чёрным ладоням сбежавшихся окон
раздали горящие жёлтые карты.

Бульварам и площади было не странно
увидеть на зданиях синие тоги.
И раньше бегущим, как жёлтые раны,
огни обручали браслетами ноги.

Толпа — пестрошёрстая быстрая кошка —
плыла, изгибаясь, дверями влекома;
каждый хотел протащить хоть немножко
громаду из смеха отлитого кома.

Я, чувствуя платья зовущие лапы,
в глаза им улыбку протиснул; пугая
ударами в жесть, хохотали арапы,
над лбом расцветивши крыло попугая.

(Владимир Маяковский , 1912 )

В передзакатные часы

В передзакатные часы
Среди деревьев вековых
Люблю неверные красы
Твоих очей и слов твоих.

Прощай, идёт ночная тень,
Ночь коротка, как вешний сон,
Но знаю - завтра новый день,
И новый для тебя закон.

Не бред, не призрак ты лесной,
Но старина не знала фей
С такой неверностью очей,
С душой изменчивой такой!

(Александр Блок, 1901 )

Присело сердце отдохнуть
На придорожный скат
И не заметило, как день
Склонился на закат,
И не заметило, как ночь
На небосклон взошла
И – чтоб дорогу осветить –
Созвездия зажгла.

Два ангела, спеша домой,
По той дороге шли –
Увидели его в пыли
И к Богу отнесли.
А там – на небесах – у всех
Есть обувь и еда,
И облака – как паруса,
И летний день всегда.

(Эмили Дикинсон, 1861, пер . А. Гаврилов)

Сон. Утренняя болтовня

Вы сегодня так красивы,
Что вы видели во сне?
— Берег, ивы
При луне. —

А ещё? К ночному склону
Не приходят, не любя.
— Дездемону
И себя. —

Вы глядите так несмело:
Кто там был за купой ив?
— Был Отелло,
Он красив. —

Был ли он вас двух достоин?
Был ли он как лунный свет?
— Да, он воин
И поэт.

О какой же пел он ныне
Неоткрытой красоте?
— О пустыне
И мечте.

И вы слушали влюблённо,
Нежной грусти не тая?
— Дездемона,
Но не я. —

(Николай Гумилёв, 1911 )

Любка

Недавно этой просекой лесной
Прошелся дождь, как землемер и метчик.
Лист ландыша отяжелел блесной,
Вода забилась в уши царских свечек.

Взлелеяны холодным сосняком,
Они росой оттягивают мочки,
Не любят дня, растут особняком
И даже запах льют поодиночке.

Когда на дачах пьют вечерний чай,
Туман вздувает паруса комарьи,
И ночь, гитарой брякнув невзначай,
Молочной мглой стоит в иван-да-марье,

Тогда ночной фиалкой пахнет все:
Лета и лица. Мысли. Каждый случай,
Который в прошлом может быть спасен
И в будущем из рук судьбы получен.

(Борис Пастернак, 1927)

Мне сегодня
Молодость приснилась.
Утро в бело-розовом дыму.
Мне семнадцать…
И, скажи на милость,
Я не удивился ничему.

Вот иду я
Берегом-дорожкой,
Беспокойный, сильный, молодой,
Листья, как озябшие ладошки,
Стряхивают дрёму над водой.

Я иду. Вокруг цветы и травы.
А на сердце всё-таки тоска.
Это я тебя среди дубравы,
Сам того не ведая, искал.

Не нашел.
И горестно вернулся.
На цветы махнул и на траву.
И вполне осознанно проснулся,
Чтоб тебя увидеть наяву!..

(Исай Тобольский)

Ангел хранитель

В часы полуночи унылой
отчетливее сердца стук,
и ближе спутник яснокрылый,
мой огорченный, кроткий друг.

Он приближается, но вскоре
я забываюсь, и во сне
я вижу бурю, вижу море
и дев, смеющихся на дне.

Земного, темного неверья
он знает бездны и грустит,
и светлые роняет перья,
и робко в душу мне глядит.

И веет, крылья опуская,
очарованьем тишины,
и тихо дышит, разгоняя
мои кощунственные сны...

И я, проснувшись, ненавижу
губительную жизнь мою,
тень отлетающую вижу
и вижу за окном зарю.

И падают лучи дневные...
От них вся комната светла:
они ведь -- перья золотые
с его незримого крыла.

(Владимир Набоков, 1923)

Вот так всегда, – скучаю и смотрю

Вот так всегда, – скучаю и смотрю
На золотую, бледную зарю.

Мне утешений нет. И я не болен, –
Я вижу облако и ветер в поле.

Но облако, что парус, уплывёт
И ветер, улетая, позовёт:

"Вон там Китай, пустыни и бананы,
Высоким солнцем выжженные страны".

И это жизнь! И эти кружева
Мне заменяют бледные слова,

Что слушал я когда-то, вечерами,
Там, над закатами, над облаками!

Но не могу я вспомнить тишины,
Той боли, и полёта, и весны.

(Георгий Адамович, 1916)

На море.

Закат. Как змеи, волны гнутся,
Уже без гневных гребешков,
Но не бегут они коснуться
Непобедимых берегов.

И только издали добредший
Бурун, поверивший во мглу,
Внесется, буйный сумасшедший,
На глянцевитую скалу.

И лопнет с гиканьем и ревом,
Подбросив к небу пенный клок…
Но весел в море бирюзовом
С латинским парусом челнок;

И загорелый кормчий ловок,
Дыша волной растущей мглы
И — от натянутых веревок —
Бодрящим запахом смолы.

(Николай Гумилев, 1912)

Картина: Иван Айвазовский «Заход солнца на море», 1866.

Белый лебедь.

Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.

Под тобою — глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света.

Над тобой — Эфир бездонный
С яркой Утренней Звездою.
Ты скользишь, преображенный
Отраженной красотою.

Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный
Лебедь чистый, лебедь белый!

(Константин Бальмонт,
 1897)

Предчувствие

Узкий месяц тучи прорезает.
Ловит взгляд далёкую звезду.
Я тебя ещё совсем не знаю,
Но уже, похоже, очень жду.

Вспоминаю сладость первой встречи,
Слабый счастья дальнего намёк.
Показалось мне, что в этот вечер
Вспыхнул между нами огонёк,

Задрожал на чёрном небе точкой.
И в ответ прошла по сердцу дрожь,
Словно уверяя – это точно,
Что ко мне сегодня ты придёшь.

(Юрий Говердовский,
1985)

Лишь запах чабреца, сухой и горьковатый,
Повеял на меня — и этот сонный Крым,
И этот кипарис, и этот дом, прижатый
К поверхности горы, слились навеки с ним.
Здесь море — дирижер, а резонатор — дали,
Концерт высоких волн здесь ясен наперед.
Здесь звук, задев скалу, скользит по вертикали,
И эхо средь камней танцует и поет.
Акустика вверху настроила ловушек,
Приблизила к ушам далекий ропот струй.
И стал здесь грохот бурь подобен грому пушек,
И, как цветок, расцвел девичий поцелуй.
Скопление синиц здесь свищет на рассвете,
Тяжелый виноград прозрачен здесь и ал.
Здесь время не спешит, здесь собирают дети
Чабрец, траву степей, у неподвижных скал.

(Николай Заболоцкий ,
1956 )

Иван Айвазовский  "Вид из Ливадийского парка на Ялту", 1866

Над морем короток закат:
Едва лишь диск горячий солнца
Морской бездонности коснётся –
И стынет, гаснет светопад…

Но долго-долго над водой
Струится алое свеченье- И волн неспешное теченье
Целует берег — как слюдой

На миг покрыв песка печаль.
По этой солнечной купели —
Коснётся слуха еле-еле- И отступает снова в даль —

Своих немыслимых широт
Не перейдя и половину-
И горизонт расправит спину,
Найдя из неба в море брод…
И звёздных высей письмена,
О чём-то важном возвещают,
Своё послание качают
В ладонях волн, воздав сполна.

За их бессонные труды Алмазным блеском негасимым…
И вздох заката бледно-синим
Размыт безмолвием воды —

Как будто брига паруса,
Что загорались цветом алым,
Бессонным бликом зыбким стали —
И отразили небеса.

(Людмила Клёнова, 2012)