🍎 Подранки (1976)

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.

Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.

Писатель решает отыскать братьев, с которыми его разлучила война. Пронзительная драма Николая Губенко

Фильм выстраивается вокруг центральной травмы, которая не поддаётся полной артикуляции. Дети-«подранки» — это те, у кого войной отнята не просто семья, но сама возможность опереться на устойчивый порядок вещей: имена, даты, могилы, родственные связи. Их опыт образует зияние, которое не вмещается в рассказ и сопротивляется забвению одновременно. Повествование взрослого героя постоянно возвращается к этому разрыву, но не способно зашить его словами — отсюда рваный ритм воспоминаний, наплывы фрагментов и неразрешимое напряжение между желанием выговориться и немотой.

Собственное «я» здесь собирается по осколкам чужих отражений. Воспитанники интерната вынуждены выстраивать себя, вглядываясь в сверстников, случайных взрослых, в смутные образы родителей — жест матери, запах отцовского ремня. Но целостный образ постоянно ускользает, и идентичность склеивается из внешних фрагментов, будто из битого зеркала. Мотив двойников и потерянных братьев заостряет эту ситуацию: чтобы обрести себя, нужно найти другого, кто подтвердит твоё существование.

Отсутствие отца выступает не только биографической деталью, но структурной пустотой. Никто не удерживает символический закон, не вписывает ребёнка в непрерывную цепь родства и имени. Отсюда — навязчивое стремление разыскать брата, восстановить утраченную инстанцию, которая могла бы придать жизни легитимность. Однако на месте, где должно быть Имя, зияет пустота, и символическая опора никак не устанавливается.

Повзрослевший герой становится писателем, и его текст — единственная форма обращения с невосполнимой нехваткой. Письмо замещает утраченный объект желания — материнское тепло, дом, довоенный мир, — но никогда с ним не совпадает. Каждая сцена, рождённая памятью, оказывается очередной встречей с пустотой, теперь уже заключённой в слова. Так сам фильм превращается в акт оформления раны: проговаривание не исцеляет травму, но даёт ей очертания, позволяя «подранку» существовать дальше, удерживая в языке то, что навсегда потеряно в реальности.

https://vk.com/video-170430464_456239242 - стихи

https://vkvideo.ru/video-233305174_456243033 - фильм

https://music.yandex.ru/album/40393028/track/147604411?utm_medium=copy_link&ref_id=0877b577-755e-4a6e-9888-31a33cfe82e5

С матом, с огоньком - ночь была веселая, бсз всколыхнулось 🖖

#мемы_суровые_как_наша_реальность

📖 📚 Изба-Читальня | Подписаться

🍎 13я клиническая

Умирающий врач попадает в больницу, где из пациентов изгоняют демонов. Мистическая драма с Данилой Козловским

Серия про суккуба:

Вторжение суккуба в стерильное пространство клиники можно прочесть как встречу с Реальным — тем, что принципиально ускользает от символизации. Медицина выстраивает себя как господствующий язык диагнозов и прогнозов, однако демоническое заболевание не схватывается сеткой означающих, обнажая дыру в знании. Тело пациентки становится местом, где проступает невыносимое, не означенное наслаждение, ломающее привычную связку симптома и причины. Именно этот разрыв заставляет врачей осознать, что перед ними не просто патология, а нечто, располагающееся по ту сторону клинического символизма.

Функция суккуба в серии точно соответствует лакановскому objet petit a — неуловимому объекту-причине желания, обещающему полноту, но несущему истощение. Каждый из ее «жертв» помещает эту фигуру на место нехватки в Другом, надеясь обрести абсолютное наслаждение, но соприкосновение с objet a лишь воспроизводит желание по кругу, оставляя субъекта опустошённым. Суккуб здесь — фантазматическая оболочка, за которой нет окончательной истины; она отбрасывает тень желания ровно до момента, пока субъект не попытается ею овладеть.

Фигура суккуба воплощает лакановскую логику женского наслаждения, не-вся (pas-toute) вписанного в фаллическую экономию. Её способ вытягивать жизненную силу — jouissance, которое не сосредоточено вокруг единого органа или зоны, а растекается вне символических границ, вызывая ужас своей неограниченностью. Для мужских персонажей это встреча с Иным наслаждением, перед которым рушится привычная оппозиция активного и пассивного, а терапевтическая попытка «нормализовать» такое jouissance терпит крах, потому что инструменты терапии сами остаются фаллически центрированными.

Контакт с суккубом переворачивает позицию субъектов медицинского дискурса: из Господина, якобы владеющего знанием, врач смещается в позицию Истерика, вопрошающего об истине собственного желания. Пока пациентка-демон не предоставляет связного симптома-означающего, медицина оголяет собственную нехватку, превращаясь в структуру, которая сама жаждет ответа у Другого. Серия таким образом демонстрирует, как вторжение Реального заставляет господский дискурс занять истерическую позицию, где главный симптом — не болезнь суккуба, а невозможность полного знания, подвешивающая всю клиническую практику.

#записки_психоаналитика_Ксения_Каган #fromlovelesstoinlove #Изба_Читальня #фея_с_топором #кино_как_терапия #кинотаблетка #ПсихоанализИКино

📖 📚 Изба-Читальня | Подписаться