доклад Oksana Kulchynska (1:51):

Для прояснения важности учёта измерения объекта Лакан анализирует случай британского аналитика, и иронично показывает, как именно она в процессе работы обнаруживает объект. В случае этого аналитика ирония исходит со стороны Лакана. Он подчёркивает, что не имеет значения, идёт ли речь о пограничном случае с кризисами или о субъекте, который до четырнадцати лет жил в напряжённой атмосфере супружеской пары, где имели место размолвки, продолжавшиеся, пока ребёнку не исполнилось четырнадцать и пока пара не распалась. Не имеет значения, определять ли субъекта как шизоида с учётом шаткости его идентификации, мнимой фальшивости его self и идентификации as if, о которых писала Хелен Дойч. Важным Лакан считает другое: то, что пациент находился в анализе у данного аналитика в течение десяти лет, о чём она сделала доклад перед Британским психоаналитическим обществом.

Чтобы проанализировать этот случай, Лакан прибегает к метафоре маленького счётчика Гейгера — прибора для измерения излучения бессознательного, полагаясь на который, аналитик выделяет две фазы взаимодействия с пациентом. Дни, в которые что-то получается, как она это понимает, через связь дня сессии с повседневной жизнью пациента, и другие дни, в которые она пишет: «Но бывает, когда я что-то замечаю, когда я чувствую что-то, что мне хорошо знакомо, я обнаруживаю себя в некотором роде зафиксированной им». Она помещает этот прибор Гейгера у себя на животе и ощущает неподвижную пластину, говоря, что чувствует себя уловленной, imprisoned, в заточении. Лакан ставит вопрос таким образом: «А с чем приходится мириться аналитикам и что они поддерживают с помощью этой пластины в такой работе?» Он отмечает моменты, когда пациент, паникующий и неуверенный, возвращается к лечению, потому что за десять лет были небольшие перерывы в психоаналитическом лечении. Например, во время кризиса, последовавшего за тем, как он рубил дерево, либо в аналогичной ситуации, когда в момент кризиса пациент не мог вымолвить ни слова, будучи полностью поглощённым ситуацией на работе.

Аналитик решает прибегнуть к супервизии, которую Лакан скорее расценивает как контроль здоровой части эго аналитика. Аналитику приходит ответ в весьма своеобразной форме. Она восклицает его ранее, чем успевает об этом подумать. Ей приходит в голову такая мысль, что пациент должен испытывать большую потребность в мифе о недостаточно хорошем, удовлетворительном отце. И к этому пониманию аналитик приходит перед лицом заявлений пациента, которые для Лакана не вызывают удивления, потому что соотносимы для него с психотическим субъектом. Это пишет аналитик: «У него есть ощущение, что когда всё идёт хорошо, всё идёт хорошо, и в этом нет сомнения. Но это всё равно не он. Он находится где-то в другом месте».

Лакан задаётся вопросом: «А как работал аналитик, чтобы поддерживать или даже усиливать такую фальшивую идентификацию со стороны пациента?» И он предполагает, что роль аналитика — или, скорее, переворот, который должен был бы произойти в представлении её работы о её цели — заключается в том, чтобы спросить себя: «А каким образом пациент совершил такой трюк, который настиг её и захватил, в который она сама позволила себя вовлечь, который поглотил её на десять лет? И как пациенту удалось так долго оставаться соучастником в поддержании этих плохих отношений с отцом?»

Чтобы прояснить своё видение ситуации и перейти к интерпретации, которую предложила аналитик анализанту, Лакан делает ряд заявлений, которые необходимо процитировать. Желание субъекта — это желание Большого Другого в той радикальной области, где желание субъекта не привязано к нему напрямую. И производится оно из того скручивания, которое Лакан представляет через бутылку Клейна. Желание субъекта неустранимо и требует перевёртыша. И главным перевёртышем, не вызывающим сомнений, является закон, поддерживаемый Именем Отца и относящийся к регистру идентификации. Мы должны понимать, что в переносе речь всегда идёт о том, чтобы компенсировать эту фундаментальную проблему с помощью идентификации. Связь между желанием и желанием Большого Другого. Другой не является предметом желания, поскольку именно желание Другого имеет решающее значение. Другой является таковым в той мере, в какой он желает. И желание не может быть поймано просто так за хвост. Желание — это нехватка. Субъект обитает в языке, но не обитает в нехватке. Сама нехватка обитает внутри объекта а. А пространство, в котором высвечиваются грани обмана — это не Большой Другой, но желание Большого Другого — вот что скрыто в сердцевине объекта а. И тот, кто знает, как правильно раскроить объект с помощью ножниц, тот хозяин желания.

Далее он переходит к моменту, когда пациент приносит симптом аналитику, говоря о том, что утром, взяв вилку во время завтрака, он понимает, что хочет одновременно воткнуть её и в тост, и в масло, которые оказались на разных тарелках. И аналитик предлагает такую интерпретацию:

«Та часть вас, у которой не получается выздороветь, та часть, которая заключила со мной союз, сыта по горло всем этим делом. Она сыта по горло тем, что вы по-прежнему не можете сделать ни шагу в направлении того, чего вам не хватает. Вот где статус-кво, о котором вы говорили. И мне кажется, что причина, по которой вы не можете протянуть руку и взять одну из желаемых вещей, заключается в том, что вы поместили свой собственный голодный рот младенца в обе. И поскольку вы бессознательно считаете, что еды хватит только на один рот, то есть что вы можете заниматься только одной вещью за раз, второй начнёт испытывать голод и, возможно, умрёт. Это одна из причин, по которой вы сочли необходимым сохранять статус-кво. То есть не позволять себе чувствовать, что вы можете сделать что-то или уже сделали это, потому что это означало бы, что часть вас или одно из ваших self было бы оставлено навсегда и умерло бы от голода».

Как подчёркивал Лакан в «Направлении лечения», то, что высказывание аналитика что-то для пациента проясняет, ещё не означает, что оно заслуживает именоваться интерпретацией. Такая «интерпретация» в кавычках для Лакана видится как весьма многословная, поскольку в ней аналитик изо всех сил пытается дотянуться до радикального требования. Лакан отмечает, что, конечно, аналитик обнаруживает, что и оральные требования, и призыв требования еды используют одно и то же отверстие в теле, поскольку говорит именно «рот». Однако, если перестать брать за ориентир требования с его горизонтом идентификации через перенос, то нет никаких причин, по крайней мере в этом случае, предполагать оральное требование.

Важным для Лакана тут является совершенно другое. Он подчёркивает удвоение объекта а и говорит, что речь идёт не о требовании, а об измерении желания и что аналитик не знает, как правильно разрезать его ножницами. После такой интерпретации, которую Лакан называет внушением, пациент ни разу не переставал испытывать потребность в сохранении своей власти над взрослым, своего всемогущества, в данном случае в отношении депрессивного отца. И это имеет преобладающее значение, поскольку, согласно Лакану, всякий ребёнок в той или иной степени — и сам пациент таковым является — объект а. Аналитик подчёркивает, что такие пациенты вызывают у неё особую сентиментальность, и это становится непреодолимым: «Я им верю». Именно в этом Лакан обнаруживает опасность и ловушку, поскольку когда они обманывают нас, они чувствуют себя вознаграждёнными.

📖 📚 Изба-Читальня | Подписаться

перепроверяем разного рода списки из сети:

1. Вокзал
Изначальный текст: Слово происходит от названия места «Vauxhall» — небольшого парка и центра развлечений недалеко от Лондона. Русский царь, посетивший это место, полюбил его — в особенности, железную дорогу. Впоследствии, он поручил британским инженерам построить небольшую железную дорогу от Санкт-Петербурга к своей загородной резиденции. Одну из станций на этом участке железной дороги назвали «Вокзал», и это название впоследствии стало русским словом для обозначения любой железнодорожной станции.
Вердикт: Почти правда, но с вымыслом.
Корень действительно лондонский Vauxhall. В России «воксалами» сначала называли увеселительные сады. Станция в Павловске (Царскосельская ж/д) соседствовала с таким садом, и слово постепенно перешло на саму станцию, а затем и на все вокзалы. История о том, что конкретный царь посетил Vauxhall и из-за этого построил дорогу — документально не подтверждённая легенда.

2. Хулиган
Изначальный текст: Слово хулиган — английского происхождения. По одной из версий, что фамилию Houlihan носил когда-то известный лондонский буян, доставлявший немало хлопот жителям города и полиции. Фамилия стала именем нарицательным, а слово международным, характеризующим человека, грубо нарушающего общественный порядок.
Вердикт: Одна из версий, не бесспорная.
Слово hooligan действительно появляется в Лондоне 1890-х. Версия об ирландской фамилии Houlihan популярна, но не имеет строгих доказательств. Не исключено, что источником стала банда «Hooligan Boys» или другая группа. Точно утверждать, что всё началось с конкретного Патрика Хулигана, нельзя.

3. Апельсин
Изначальный текст: До XVI века европейцы вообще никакого понятия об апельсинах не имели. Русские — тем более. У нас ведь апельсины не растут! А потом португальские мореплаватели завезли из Китая эти оранжевые вкусные шары. И стали торговать ими с соседями. По-голландски «яблоко» — appel, а «китайский» — sien. Заимствованное из голландского языка слово appelsien, является переводом французского словосочетания Pomme de Chine — «яблоко из Китая».
Вердикт: Правда.
Общепризнанная этимология: голл. appelsien ← appel (яблоко) + Sien (Китай), калька с фр. pomme de Chine. В русском укоренилось именно «апельсин».

4. Врач
Изначальный текст: Известно, что в старину лечили различными заговорами и заклинаниями. Древний знахарь говорил больному что-нибудь вроде этого: «Уйди, болезнь, в пески зыбучие, в леса дремучие…» И бормотал над занедужившим разные слова. Слово врач — исконно славянское и образовано от слова «вьрати», что значит «говорить», «заговаривать». Интересно, что от этого же слова происходит «врать», которое для наших предков означало также «говорить». Выходит, что в древности врачи врали? Да, только это слово изначально не содержало в себе негативного смысла.
Вердикт: Правда.
Врач ← *врати (говорить, заговаривать). Тот же корень, что в «врать», которое значило «говорить» безо всякой лжи.

5. Мошенник
Изначальный текст: Древняя Русь не знала тюркского слова «карман», ведь деньги носили тогда в особых кошельках — мошнах. От слова «мошна» и произведено «мошенник» — специалист по кражам из мошон.
Вердикт: Правда.
Надёжная этимология: мошна → мошенник (вор, срезающий кошельки).

6. Ресторан
Изначальный текст: Слово «ресторан» значит по-французски «укрепляющий». Такое название дали в XVIII веке одному из парижских трактиров его посетители после того, как хозяин заведения Буланже ввел в число предлагаемых блюд питательный мясной бульон.
Вердикт: Правда.
Фр. restaurant — «восстанавливающий». Буланже рекламировал свой бульон как «ресторан», и это название перешло на заведение. Легенда в целом верна.

7. Говно
Изначальный текст: Слово «говно» произошло от праславянского «govno», что означает «коровий» и первоначально связывалось только с коровьими «лепёшками». «Говядо» — «крупный рогатый скот», отсюда же «говядина», «говяжий». Кстати, от того же индоевропейского корня и английское название коровы — cow, а также пастуха этих коров — cowboy. Т. е. выражение «сраный ковбой» — не случайное, в нём — глубокая родственная связь.
Вердикт: Правда.
Праслав. *govьno — «коровий помёт», от корня *gov- (бык, корова), который тот же, что в cow, говядо. Лингвистическая связь реальна.

8. Небеса
Изначальный текст: Одна из версий состоит в том, что русское слово «небеса» происходит от «не, нет» и «беса, бесов» — буквально место, свободное от зла/демонов. Однако, другая трактовка, вероятно, ближе к истине. В большинстве славянских языков есть слова, похожие на «небо», и произошли они, по всей вероятности, от латинского слова «облако» (nebula).
Вердикт: Первая версия — ложная этимология, вторая ближе к истине.
«Не + беса» — народная этимология. Слово восходит к индоевропейскому *nebʰ- (облако, туман), ср. лат. nebula, нем. Nebel. Версия с латинским «облако» по сути правильная, только это не прямое заимствование, а общий корень.

9. Сланцы
Изначальный текст: В Советском Cоюзе извeстным пpоизводителем pезиновых шлёпaнцев был зaвод «Пoлимер» в гoроде Cланцы Лeнинградской oбласти. Mногие пoкупатели пoлагали, чтo выдaвленное нa пoдошвах cлово «Cланцы» этo нaзвание oбуви. Дaлее cлово вoшло в aктивный cловарный зaпас и пpевратилось в cиноним cлова «шлёпaнцы».
Вердикт: Правда.
Классический пример перехода топонима в название изделия. Город Сланцы → шлёпанцы «Сланцы» → сланцы.

10. Гaлиматья
Изначальный текст: В кoнце 17 вeке фpанцузский вpач Гaли Mатье лeчил cвоих пaциентов шyтками. Он oбрел тaкую пoпулярность, чтo нe cтал yспевать нa вcе визиты и cвои цeлительные кaламбуры пoсылал пo пoчте. Так вoзникло cлово «гaлиматья», кoторое в тo вpемя oзначало — цeлительная шyтка, кaламбур. Доктор yвековечил cвое имя, нo в нaстоящее вpемя этo пoнятие имeет cовершенно инoй cмысл.
Вердикт: Абсолютный миф.
Никакого врача Гали Матье не существовало. Слово заимствовано из французского galimatias («бессмыслица»), которое появилось в XVI веке. История о враче-шутнике — чистая выдумка, не имеющая исторических или лингвистических оснований.

📖 📚 Изба-Читальня | Подписаться

🍎 Подранки (1976)

По несчастью или к счастью,
Истина проста:
Никогда не возвращайся
В прежние места.

Даже если пепелище
Выглядит вполне,
Не найти того, что ищем,
Ни тебе, ни мне.

Писатель решает отыскать братьев, с которыми его разлучила война. Пронзительная драма Николая Губенко

Фильм выстраивается вокруг центральной травмы, которая не поддаётся полной артикуляции. Дети-«подранки» — это те, у кого войной отнята не просто семья, но сама возможность опереться на устойчивый порядок вещей: имена, даты, могилы, родственные связи. Их опыт образует зияние, которое не вмещается в рассказ и сопротивляется забвению одновременно. Повествование взрослого героя постоянно возвращается к этому разрыву, но не способно зашить его словами — отсюда рваный ритм воспоминаний, наплывы фрагментов и неразрешимое напряжение между желанием выговориться и немотой.

Собственное «я» здесь собирается по осколкам чужих отражений. Воспитанники интерната вынуждены выстраивать себя, вглядываясь в сверстников, случайных взрослых, в смутные образы родителей — жест матери, запах отцовского ремня. Но целостный образ постоянно ускользает, и идентичность склеивается из внешних фрагментов, будто из битого зеркала. Мотив двойников и потерянных братьев заостряет эту ситуацию: чтобы обрести себя, нужно найти другого, кто подтвердит твоё существование.

Отсутствие отца выступает не только биографической деталью, но структурной пустотой. Никто не удерживает символический закон, не вписывает ребёнка в непрерывную цепь родства и имени. Отсюда — навязчивое стремление разыскать брата, восстановить утраченную инстанцию, которая могла бы придать жизни легитимность. Однако на месте, где должно быть Имя, зияет пустота, и символическая опора никак не устанавливается.

Повзрослевший герой становится писателем, и его текст — единственная форма обращения с невосполнимой нехваткой. Письмо замещает утраченный объект желания — материнское тепло, дом, довоенный мир, — но никогда с ним не совпадает. Каждая сцена, рождённая памятью, оказывается очередной встречей с пустотой, теперь уже заключённой в слова. Так сам фильм превращается в акт оформления раны: проговаривание не исцеляет травму, но даёт ей очертания, позволяя «подранку» существовать дальше, удерживая в языке то, что навсегда потеряно в реальности.

https://vk.com/video-170430464_456239242 - стихи

https://vkvideo.ru/video-233305174_456243033 - фильм

https://music.yandex.ru/album/40393028/track/147604411?utm_medium=copy_link&ref_id=0877b577-755e-4a6e-9888-31a33cfe82e5

С матом, с огоньком - ночь была веселая, бсз всколыхнулось 🖖

#мемы_суровые_как_наша_реальность

📖 📚 Изба-Читальня | Подписаться

🍎 13я клиническая

Умирающий врач попадает в больницу, где из пациентов изгоняют демонов. Мистическая драма с Данилой Козловским

Серия про суккуба:

Вторжение суккуба в стерильное пространство клиники можно прочесть как встречу с Реальным — тем, что принципиально ускользает от символизации. Медицина выстраивает себя как господствующий язык диагнозов и прогнозов, однако демоническое заболевание не схватывается сеткой означающих, обнажая дыру в знании. Тело пациентки становится местом, где проступает невыносимое, не означенное наслаждение, ломающее привычную связку симптома и причины. Именно этот разрыв заставляет врачей осознать, что перед ними не просто патология, а нечто, располагающееся по ту сторону клинического символизма.

Функция суккуба в серии точно соответствует лакановскому objet petit a — неуловимому объекту-причине желания, обещающему полноту, но несущему истощение. Каждый из ее «жертв» помещает эту фигуру на место нехватки в Другом, надеясь обрести абсолютное наслаждение, но соприкосновение с objet a лишь воспроизводит желание по кругу, оставляя субъекта опустошённым. Суккуб здесь — фантазматическая оболочка, за которой нет окончательной истины; она отбрасывает тень желания ровно до момента, пока субъект не попытается ею овладеть.

Фигура суккуба воплощает лакановскую логику женского наслаждения, не-вся (pas-toute) вписанного в фаллическую экономию. Её способ вытягивать жизненную силу — jouissance, которое не сосредоточено вокруг единого органа или зоны, а растекается вне символических границ, вызывая ужас своей неограниченностью. Для мужских персонажей это встреча с Иным наслаждением, перед которым рушится привычная оппозиция активного и пассивного, а терапевтическая попытка «нормализовать» такое jouissance терпит крах, потому что инструменты терапии сами остаются фаллически центрированными.

Контакт с суккубом переворачивает позицию субъектов медицинского дискурса: из Господина, якобы владеющего знанием, врач смещается в позицию Истерика, вопрошающего об истине собственного желания. Пока пациентка-демон не предоставляет связного симптома-означающего, медицина оголяет собственную нехватку, превращаясь в структуру, которая сама жаждет ответа у Другого. Серия таким образом демонстрирует, как вторжение Реального заставляет господский дискурс занять истерическую позицию, где главный симптом — не болезнь суккуба, а невозможность полного знания, подвешивающая всю клиническую практику.

#записки_психоаналитика_Ксения_Каган #fromlovelesstoinlove #Изба_Читальня #фея_с_топором #кино_как_терапия #кинотаблетка #ПсихоанализИКино

📖 📚 Изба-Читальня | Подписаться