Три мужа, какими их нам рисуют, весьма несхожие, также имеют общие точки. Они не любимы. Они настолько озабочены своим персонажем мужчины, что глухи и безразличны к тому, что исходит от их жён, а именно: «Некая женская вера в Счастье Женщины, исходящая из состояния хорошо понятой Мужественности, как источника Любви и Истины».

Из этой картины, обрисованной как намеренная банальность, ибо такую банальность можно клинически обрисовать, выводится, разумеется, виртуальный образ: Мужчина, которого нужно любить; возвещают ли о нём вопросительным знаком или выводят его из пожелтевшей фотографии, а то и из давнего фантазма.

Эротоманка стремится потерять частичный объект.
 
Это положение имеет свои клинические основания. Оно испытывается, например, аналитиком, как только вопрос о его гонораре приходит как элемент контракта, который нужно заключить. По ту сторону реальных денежных затруднений своего домохозяйства эротоманка быстро даёт понять, что дарение денег аналитику есть своего рода противоречие с тем, что должно быть продвинуто или признано: то есть абсолют женственности, которая конституировалась бы как таковая лишь в лишении всякого частичного объекта.
 
Одна лишь возможность «работы, которая финансировала бы анализ», вызывает негодование, отчаяние или драму. Орудие, инструмент, всё то, что обосновывает поле какой-либо деловитости, Фелисите не может удержать в руке. Она определяет себя как обречённую на неспособность к деланию, на принципиальную неэффективность, которая учреждает другого как держателя чего-то, что не может прийти от неё, от чего она хочет избавиться, как от плода, чтобы прийти к аналитическому отношению.
 
От катарсиса к майевтике, а затем от аборта к родам — путь для эротоманки долог.