Сила трёх, суеверия и магия психоанализа

Вчера не стало Шэннен Доэрти, актрисы, которой когда-то в детстве я отдала часть своего сердца. Недавно во время просмотра «Зачарованных» (с ними я тренирую английский) это детское чувство неожиданно вернулось. По сюжету Прю умирает в конце третьего сезона, и, скажу вам честно, дальше мои тренировки стали продвигаться не таким бодрым шагом. Зато я нашла подскаст, который Шэннен начала вести в конце прошлого года, и перешла, так сказать, к аудированию. Не думала, что и эти занятия так резко прекратятся. У меня осталось много непрослушанных эпизодов, но тот факт, что теперь их ограниченное количество, придаёт моим «урокам» новое измерение.

Разговор о магии крутился у меня в голове давно, и, кажется, пришло время поразмышлять об этом вслух. Откуда берётся интерес к потустороннему, кто такие ведьмы и почему пси-практики всё чаще используют в работе таро и прочую эзотерическую атрибутику?

В первую очередь магическое мышление связано с инфантильной фантазией о всемогуществе. Младенец не догадывается, что он — всего лишь маленькое беспомощное существо, на первых порах он даже не отличает своё тело от тела матери, а потому ощущает себя буквально повелителем ветров. Свои агрессивные импульсы, которые неизбежно возникают в ответ на фрустрацию, ребёнок наделяет в фантазиях смертоносным потенциалом, а удовлетворение потребностей приписывает силе своего желания. По мере усложнения психики в игру вступает принцип реальности и жить становится скучнее взрослый человек вынужден раз за разом сталкиваться с собственными ограничениями. Хочу куклу, а мама говорит, что нет денег, хочу дружить с Васей, а он не хочет, хочу стать голливудской актрисой, а Квентин Тарантино всё ещё не звонит. Вынести такое количество разочарований весьма непросто. Плюс ко всему мир постоянно глобально меняется, возьмите хотя бы события последних четырёх лет, начиная с пандемии коронавируса. Чтобы достичь относительного душевного равновесия в условиях тотальной нестабильности, человек стремится вернуть себе контроль над происходящим, и вот здесь-то возникает интерес к магии.

«Перерождение» ведьм и колдунов — это, по сути, возвращение в детскую позицию, не случайно здесь такое значение имеет фигура наставника/проводника, который вводит начинающего практика в систему новых означающих. Как родитель, помогающий ребёнку встроиться в культуру, наставник передаёт свой опыт ученику. Неразрывная связь с родом и тонким планом, культивируемая в эзотерической среде, также отсылает к упомянутому Фрейдом «океаническому чувству» (младенческому переживанию слияния с вселенной). Теперь важно научиться правильно загадывать желания, жечь свечи и использовать энергию Луны, чтобы хоть как-то справляться с напором влечений, затапливающих тело и психику.

Для кого-то обращение к магии может быть спасательным кругом, но других идея отказа от собственного Эго может привести к психотическому распаду, тяжелейшему состоянию, из которого непросто выбраться даже в условиях стационара. Вот почему пси-практики, раскладывающие таро, вызывают столько вопросов: неспособность справиться с собственной тревогой неопределённости вынуждает их подвергать психику клиента серьёзной опасности. Конечно, к пси-специалисту приходят с жаждой получить ответы на все вопросы, желательно даже без их внятной формулировки. Это фантазия об идеальной матери, которая телепатически связана с ребёнком, угадывает все его желания и тут же их исполняет, — ведьма, она же «ведающая мать». На практике же пси-эзотерик, вероятнее всего, будет проецировать на клиента собственный опыт, убеждая его в универсальности отдельных переживаний. Не зря же они называют бессознательное «подсознанием», буквально тайной комнатой, расположенной где-то на минус первом этаже вашей психики, от которой у настоящего мага имеется волшебный ключ.

Но гадалки и экстрасенсы — это крайний вариант, гораздо чаще встречаются бытовые суеверия в духе чёрной кошки. За этим может скрываться бессознательное желание наказания, когда вытесненные агрессивные импульсы «возвращаются» извне.

А теперь в лучших традициях «Битвы экстрасенсов» расскажу вам, где творится настоящая магия)) В кабинете у психоаналитика, конечно же. Для этого, на удивление, не требуются никакие зелья и амулеты, только речь анализанта и особым образом настроенное ухо аналитика. В ляпсусах в виде оговорок и ослышек возвращаются вытесненные желания, которые до этого находили обходной путь в виде симптомов (фобий, панических атак, навязчивых мыслей и пр.)

Большую роль играют повторяющиеся слова и фразы, разорванные связи между речевыми конструкциями, которые в анализе могут быть восстановлены. Ну и молчание, конечно, которым всех так пугают, а это самый настоящий суперскилл. Если ваш аналитик способен выдерживать длительную паузу и не стремится поскорее заткнуть эту дыру очередной интерпретацией, скорее всего, вы в надёжных руках. Зачастую именно в этих лакунах и рождается то, что на языке киношных ведьм называется «Силой Трёх».

И ещё чуть-чуть о волшебных мирах и концепции самодостаточности на примере Того-Кого-Нельзя-Называть.

История Волан-де-Морта началась с большого обмана. Чтобы соблазнить магла-отца будущего Тёмного Лорда, его мать-колдунья использовала приворотное зелье, а когда забеременела и перестала опаивать возлюбленного, тут же его потеряла. Том Реддл (так звали Волан-де-Морта «в миру») родился и вырос в приюте. На протяжении долгих лет он пытался выяснить причину скоропостижной смерти матери и историю своего происхождения. Такой интерес к собственному прошлому свойственен любому ребёнку, попытки понять, откуда я взялся, позже лягут в основу интеллектуальной активности и будут питать неутолимую жажду знаний. Вот почему Волан-де-Морт был в Хогвартсе лучшим учеником.

Когда Реддл узнаёт о том, что отец от него отказался, он ищет причину и приходит к выводу, что во всём виновата магия. Мать была волшебницей, потомком самого Салазара Слизерина, а отец — жалким маглом, который не смог оценить её величия. Такую картинку рисует себе Волан-де-Морт, полностью игнорируя тот факт, что женщина использовала, мягко говоря, не совсем честные методы в достижении своих целей. Позже Тёмный Лорд убьёт отца и преисполнится ненавистью к грязнокровкам, т. е. тем, чьи родители маглы. Боль отвержения вызывает взрыв агрессии: «Раз вы меня не любили, то умрите».

Волан-де-Морт — идеальный пример того, что вслед за психоаналитиком Андре Грином можно назвать «нарциссизмом смерти». Из книг мы узнаём, что в младенчестве Том почти не плакал, вероятно, потому что объекты, способные удовлетворить потребности ребёнка, были такими ненадёжными, что обращаться к ним не имело никакого смысла. Вместо того чтобы устанавливать связи, ребёнок вынужден отвернуться от мира. Теперь его главная задача — сводить к минимуму все внешние и внутренние возбуждения, дабы сохранить способность справляться с ними самостоятельно. Именно поэтому Волан-де-Морт никого не любит, либидинальные инвестиции объектов для него — недоступная роскошь. В приюте и школе он держится особняком, полностью полагаясь на собственный ум и талант чародея в борьбе против главного соперника — неминуемой Смерти. Однажды Дамблдор скажет, что страх смерти всегда был главной слабостью Тёмного Лорда. Это и в самом деле его ахиллесова пята, вот, как пишет об этом психоаналитик Отто Ранк: «Мысль о потере самого себя столь невыносима для человека, и именно эта мысль является причиной страха смерти».

Когда Волан-де-Морт узнаёт, что есть шанс устранить из своего идеального существа недостаток в виде смертности, он, не колеблясь, дробит свою душу аж на 8 частей, в то время как другим волшебникам едва удавалось разделить её надвое. Крестражи становятся для Тёмного Лорда гарантией бессмертия, это единственные объекты, которыми герой по-настоящему дорожит. Вся жизнь Того-Кого-Нельзя-Называть превращается в бегство от (или к?) смерти.

И всё же попытка взять под контроль саму суть бытия Волан-де-Морту не удаётся. В его планы вмешивается случайность: напитанный любовью матери Гарри Поттер вдруг уничтожает самого могущественного чёрного мага, лишая его тела. Теперь, как и в младенчестве, Тёмный Лорд снова не может существовать без помощи других. Помните, в первой части он вынужден пить кровь единорогов и внедряться в тело профессора Квиррелла? Волан-де-Морт, почти достигший самодостаточности, вдруг оказывается абсолютно зависимым и выживает, по сути, благодаря своим приспешникам, которых он и за людей-то толком не держит. Можно предположить, что в Пожирателях Смерти тоже жив огромный страх уязвимости, поэтому они так тянутся к грандиозной фигуре, собственным примером подтверждающей возможность осуществления нарциссической мечты.

Финал истории всем известен: Волан-де-Морт погибает от собственного заклятия «Авада Кедавра», отражённого Гарри. И если уж удержаться в позиции замкнутой-на-себе-сферы не получилось даже у Тёмного Лорда, то что уж говорить о простых смертных. Остаётся только выбираться из смертоносной нарциссической ловушки через признание собственных несовершенств, слабостей и желания быть любимым.

Почему говорить о чувствах так тяжело?

Откровенный разговор с партнёром/другом или другим значимым человеком может вызывать много тревоги, которая не даёт сориентироваться в собственных ощущениях и включиться в диалог. Однако избегая иметь дело со своими чувствами, мы не избавляемся от них, а лишь усиливаем внутреннее напряжение. Это как взбираться на гору с огромным мешком обид за спиной, единственное, чего хочется — скинуть его поскорее с плеч. Стремясь к разрядке, психика ищет обходные пути и тогда человек, к примеру, может начать сильно беспокоиться о жизни и здоровье партнёра, которому вроде бы ничего не угрожает, проецируя свою агрессию вовне. Или вдруг забыть о значимой дате, что почти наверняка спровоцирует эмоциональный взрыв. Так почему бы просто не поговорить?

Причин избегать диалога на самом деле великое множество, в каждом конкретном случае — целый клубок, который не так уж легко распутать. Здесь я затрону только несколько распространённых затруднений, лежащих в плоскости бессознательного сопротивления.

Первое — отрицание амбивалентности чувств. На сознательном уровне нам бывает нелегко принять тот факт, что любимые люди могут иногда вызывать ненависть или становиться объектами нашей зависти. В таком случае эти «негативные» чувства будут активно подавляться, поскольку их проявление пробуждает инфантильный страх разрушения любимого объекта.

Второе — нарциссические защиты. Решиться на разговор о важном — значит обнажить свою уязвимость, признать, что я в чём-то нуждаюсь и мне хотелось бы что-то получить от другого. Это действительно рискованный шаг, ведь другой не всегда может дать нам желаемое (не из вредности, а в связи с собственными ограничениями, например), и тогда мы можем почувствовать себя отвергнутыми. «Злокачественный» нарциссизм не допускает таких высокочастотных колебаний. Здесь не будет возможности постоянно сверяться с тем, как твоё послание считывается на той стороне, поскольку каждое слово собеседника воспринимается как потенциальная угроза.

Третье — желание быть понятым без слов. Не случайно же мы ощущаем максимальную близость с теми, кому, кажется, достаточно одного взгляда, чтобы угадать наши мысли и желания. Часто можно услышать про понимание с полуслова. Зачем мне озвучивать свои переживания? Если ты не понимаешь их без слов — значит, ты не мой человек. Мой, как идеальная мать, поймёт всё по глазам.

И всё же искренний разговор, каким бы трудным он ни казался, — единственный способ поддерживать жизнь в отношениях. Когда мы облекаем свои чувства в слова, мы, наконец, можем иметь дело с ними, а не с бесформенной массой неприятных телесных ощущений вроде кома в горле, до боли сжатых зубов или мышечных спазмов.

Аналитическое пространство позволяет маленькими шажками осваивать этот навык. Постепенно анализант обретает возможность держаться на волнах своих эмоций, а не захлёбываться солёной водой, на вкус напоминающей слёзы.

О сепарации и сепарационной тревоге мне доводилось слышать самые разные мнения: одни специалисты считают, что если в детском возрасте бессознательное «разделение» психик матери и ребёнка не случилось, то, повзрослев, такой человек уже не сможет отделиться от «семейного тела». Другая точка зрения сводится к тому, что сепарированность  – одно из главных достижений «зрелой личности», и к ней стоит стремиться, чтобы жить по собственным правилам. Обе эти позиции представляются мне максимально далёкими от реальности, объясню почему.

Ребёнок начинает познавать мир и самого себя через значимых взрослых, которые вводят его в язык, учат обращаться с телом и накладывают определённые ограничения. Ещё до рождения мы подчинены родительскому желанию: мать может хотеть или не хотеть ребёнка, фантазировать, каким он будет, выбирать, в какую одежду она его оденет и т.д. Впитывая как губка всё, что говорят родители, ребёнок вынужден выстраивать свою картину мира из чужого материала. Взрослея, он испытывает всё больше трудностей с тем, чтобы расположиться в этом неудобном пространстве, поэтому подростки, к примеру, часто бунтуют против родителей, сметая их с пьедестала, и отчаянно ищут «своих», тех, кто сможет добавить в их арсенал недостающие краски. Но такое сопротивление редко приводит к желанной независимости, поскольку даже протестное поведение обуславливается родительской речью, опирается на неё. Если мама, к примеру, хочет, чтобы я стал врачом, я могу либо слепо последовать за её желанием и поступить в медицинский, либо выбрать наобум любую другую профессию, даже не задумавшись, испытываю ли я к ней подлинный интерес. Две разные стратегии обусловлены одним и тем же – чужим желанием.

Зачастую привычку действовать наперекор родителям ошибочно принимают за ту самую сепарированность тогда, как именно родительские слова определяют, как человек будет действовать: папа говорит, что мне нужно сбросить вес, – я его наберу, мама призывает быть более социально активным – запрусь в четырёх стенах. То же самое относится и к противопоставлению себя и родителей, когда человек называет отца или мать своей полной противоположностью. Зачастую такие дети бессознательно копируют своих «ненавистных» родителей и становятся всё больше на них похожи.

Дистанция или частота общения с родителями тоже мало о чём говорит. Можно жить на другом конце планеты и годами не звонить маме, но всю свою жизнь посвятить тому, чтобы доказать «кому-то» свою значимость. И тогда заработанные миллионы, социальные статусы и всё, что можно положить в корзинку достижений, лишь отчуждает человека от самого себя.

Так по каким критериям можно судить о том, что человек действительно сепарировался от родителей и достижима ли такая сепарация в принципе? На мой взгляд, всё, что мы можем сделать – это приступить к ревизии означающих, начать тщательно вслушиваться в собственную речь и задумываться о значении слов, которыми мы описываем себя или свой опыт. Что-то (зачастую самое главное) будет ускользать от нашего внимания, поэтому такую работу лучше всего проводить в кабинете психоаналитика, который поможет уловить эти невидимые связи.
Мы не можем изобрести новый язык, но можем научиться обходиться с ним более искусно.

Процесс сепарации очень напоминает выработку фирменного стиля: и Достоевский, и Пушкин, и Толстой писали на русском (то есть родительском) языке, но очевидно обладали уникальным авторским почерком. В начале пути многие писатели, поэты и художники подражают кому-то, а затем постепенно отказываются от использования штампов и устойчивых грамматических конструкций, учатся смешивать краски и не бояться белого листа.

Звучит довольно сухо, но на деле это очень живой процесс, в котором много тревоги, ведь когда мы ставим под сомнение родительские «истины», мы оказываемся в полной растерянности. Где теперь тот, кто расскажет, как «правильно»? Если «небеса пусты», то мне придётся заново создавать систему ценностей, раскапывать свои желания, приручать одиночество.  Это новое знакомство с собой может быть очень увлекательным и болезненным одновременно.

Переживание отдельности по природе своей травматично, не случайно же слово «счастье» подразумевает «быть частью» чего-то несоизмеримо большего. Свобода – это в некоторой степени всегда про несчастье, и в этой точке мы часто сталкиваемся с необходимостью отгоревать то, от чего приходится отказываться, – прежние опоры, которые служили верой и правдой столько лет. Это очень похоже на то, как человек, не умеющий плавать, учится держаться на воде. Чем больше он боится оторваться от дна, тем меньше у него шансов поплыть. А ещё бывает так – плывёшь-плывёшь и вдруг осознаешь, что ты как-то очень далеко от берега, и хочется поскорее вернуться.

Сепарированность, на мой взгляд, как раз подразумевает эту возможность периодически возвращаться, не теряя при этом себя. Не резать ножом все связи, но иметь возможность без страха оставаться в одиночестве. И для этого, конечно, придётся на какое-то время перестать чувствовать дно под ногами.

Моральный нарциссизм: ставка на зеро

Чтобы не превращать разговор о нарциссизме в очередную страшилку о «холодных и бессердечных», хочу сразу напомнить, что этот термин был введён Фрейдом для обозначения определённой фазы развития, когда ребёнку удаётся из разрозненных фрагментов собрать целостный образ Я и направить на него своё либидо. Получается, что все мы в некоторой степени «нарциссы», если, по крайней мере, научились распознавать себя в зеркале. Так что употреблять этот термин в значении ругательства или в качестве диагностической категории было бы ошибкой.

Однако психическая экономика — дело хитрое: мы можем как направлять либидо на другие объекты (как это происходит в состоянии влюблённости), так и отнимать его, с тем, чтобы вернуть обратно в Я (это помогает нам засыпать каждую ночь и справляться с утратами). И порой в силу разных обстоятельств человек сталкивается с ощущением, что, грубо говоря, отдавать — небезопасно. Тогда он вынужден прилагать огромное количество усилий, чтобы не допустить «утечки» либидо, которая в некоторых случаях буквально воспринимается как смертельное ранение.

Говоря о моральном нарциссизме, психоаналитик Андре Грин обращает внимание, что некоторые люди изо всех сил стремятся подчинить свои влечения с помощью «силы воли». Задача такого поведения — исключить удовольствие из всех процессов, чтобы не стать его «рабом». Бессознательный аскетизм приводит к тому, что человек ест и пьёт только для поддержания жизни, не получая от этих процессов никакого удовольствия (тут мне вспоминается сегодняшнее повальное увлечение Оземпиком, лекарством, которое способствует похудению через взращивание безразличия к еде). Отношения с работой строятся по тому же принципу — простое механическое выполнение обязанностей в обмен на финансовое вознаграждение. Сложнее всего, конечно, устранить удовольствие из межличностных отношений, поэтому от них, скорее всего, придётся по возможности отказаться. Единственное удовольствие, которое остаётся при таком раскладе — удовольствие от собственного всемогущества: «Я ни в ком не нуждаюсь, значит, я лучше всех». Но, как говорила героиня фильма «Персона» Ингмара Бергмана: «В твоём тайном укрытии остались щели, и сквозь них просачивается жизнь».

Просачивается она в основном через тело, которое, увы, не поддаётся контролю и «подставляет» в самые неподходящие моменты: от волнения человек краснеет, покрывается пятнами, его голос становится тихим и сдавленным, движения — скованными. Влечения, которые пытаются активно подавить, находят обходной путь, и внутренняя борьба становится видимой. «Несмотря на аскетичные выходки Я, Оно не прекращает предъявлять свои требования», — пишет Андре Грин.

Конечно, подобная стратегия выбирается бессознательно с целью уберечь Я от тревоги. Часто такой человек чувствует себя слишком хрупким, чтобы принять своё желающее Я, ему может казаться, что влечения, как цунами, разрушат всё его существо. Поэтому он старается быть «выше всего этого», часто прибегая, например, к активной интеллектуальной деятельности, которая впрочем, тоже вскоре становится невыносимой, ведь бдительное Сверх-Я без труда обнаруживает её эротизированный характер.

Моральный нарциссизм тесно связан с тем, что Дональд Винникот назвал «ложным Селф». Упрощая, можно сказать, что на каком-то этапе ребёнок был вынужден отказаться от себя реального в пользу своей «идеальной версии». Он хочет быть взрослым, но представления об этой «взрослости» остаются инфантильными: в детстве мама и папа — это Боги, которые с лёгкостью могут обуздать свои влечения и справиться с любыми трудностями. Таким Богом стремится стать и ребёнок, чтобы, наконец, избавиться от желаний, которые не могут быть удовлетворены. Попытка, обречённая на провал.

Обратная дорога к жизни проходит, очевидно, через отказ от позиции Сверхчеловека. Жгучий стыд раз за разом калёным железом пронзает нутро морального нарцисса, когда он сталкивает с тем, что он такой, какой он есть: чувствующий, желающий, агрессивный, нуждающийся. Мираж Идеала бьётся стёклами внутрь, открывая возможность всмотреться в подлинное отражение.