Сила трёх, суеверия и магия психоанализа

Вчера не стало Шэннен Доэрти, актрисы, которой когда-то в детстве я отдала часть своего сердца. Недавно во время просмотра «Зачарованных» (с ними я тренирую английский) это детское чувство неожиданно вернулось. По сюжету Прю умирает в конце третьего сезона, и, скажу вам честно, дальше мои тренировки стали продвигаться не таким бодрым шагом. Зато я нашла подскаст, который Шэннен начала вести в конце прошлого года, и перешла, так сказать, к аудированию. Не думала, что и эти занятия так резко прекратятся. У меня осталось много непрослушанных эпизодов, но тот факт, что теперь их ограниченное количество, придаёт моим «урокам» новое измерение.

Разговор о магии крутился у меня в голове давно, и, кажется, пришло время поразмышлять об этом вслух. Откуда берётся интерес к потустороннему, кто такие ведьмы и почему пси-практики всё чаще используют в работе таро и прочую эзотерическую атрибутику?

В первую очередь магическое мышление связано с инфантильной фантазией о всемогуществе. Младенец не догадывается, что он — всего лишь маленькое беспомощное существо, на первых порах он даже не отличает своё тело от тела матери, а потому ощущает себя буквально повелителем ветров. Свои агрессивные импульсы, которые неизбежно возникают в ответ на фрустрацию, ребёнок наделяет в фантазиях смертоносным потенциалом, а удовлетворение потребностей приписывает силе своего желания. По мере усложнения психики в игру вступает принцип реальности и жить становится скучнее взрослый человек вынужден раз за разом сталкиваться с собственными ограничениями. Хочу куклу, а мама говорит, что нет денег, хочу дружить с Васей, а он не хочет, хочу стать голливудской актрисой, а Квентин Тарантино всё ещё не звонит. Вынести такое количество разочарований весьма непросто. Плюс ко всему мир постоянно глобально меняется, возьмите хотя бы события последних четырёх лет, начиная с пандемии коронавируса. Чтобы достичь относительного душевного равновесия в условиях тотальной нестабильности, человек стремится вернуть себе контроль над происходящим, и вот здесь-то возникает интерес к магии.

«Перерождение» ведьм и колдунов — это, по сути, возвращение в детскую позицию, не случайно здесь такое значение имеет фигура наставника/проводника, который вводит начинающего практика в систему новых означающих. Как родитель, помогающий ребёнку встроиться в культуру, наставник передаёт свой опыт ученику. Неразрывная связь с родом и тонким планом, культивируемая в эзотерической среде, также отсылает к упомянутому Фрейдом «океаническому чувству» (младенческому переживанию слияния с вселенной). Теперь важно научиться правильно загадывать желания, жечь свечи и использовать энергию Луны, чтобы хоть как-то справляться с напором влечений, затапливающих тело и психику.

Для кого-то обращение к магии может быть спасательным кругом, но других идея отказа от собственного Эго может привести к психотическому распаду, тяжелейшему состоянию, из которого непросто выбраться даже в условиях стационара. Вот почему пси-практики, раскладывающие таро, вызывают столько вопросов: неспособность справиться с собственной тревогой неопределённости вынуждает их подвергать психику клиента серьёзной опасности. Конечно, к пси-специалисту приходят с жаждой получить ответы на все вопросы, желательно даже без их внятной формулировки. Это фантазия об идеальной матери, которая телепатически связана с ребёнком, угадывает все его желания и тут же их исполняет, — ведьма, она же «ведающая мать». На практике же пси-эзотерик, вероятнее всего, будет проецировать на клиента собственный опыт, убеждая его в универсальности отдельных переживаний. Не зря же они называют бессознательное «подсознанием», буквально тайной комнатой, расположенной где-то на минус первом этаже вашей психики, от которой у настоящего мага имеется волшебный ключ.

Но гадалки и экстрасенсы — это крайний вариант, гораздо чаще встречаются бытовые суеверия в духе чёрной кошки. За этим может скрываться бессознательное желание наказания, когда вытесненные агрессивные импульсы «возвращаются» извне.

А теперь в лучших традициях «Битвы экстрасенсов» расскажу вам, где творится настоящая магия)) В кабинете у психоаналитика, конечно же. Для этого, на удивление, не требуются никакие зелья и амулеты, только речь анализанта и особым образом настроенное ухо аналитика. В ляпсусах в виде оговорок и ослышек возвращаются вытесненные желания, которые до этого находили обходной путь в виде симптомов (фобий, панических атак, навязчивых мыслей и пр.)

Большую роль играют повторяющиеся слова и фразы, разорванные связи между речевыми конструкциями, которые в анализе могут быть восстановлены. Ну и молчание, конечно, которым всех так пугают, а это самый настоящий суперскилл. Если ваш аналитик способен выдерживать длительную паузу и не стремится поскорее заткнуть эту дыру очередной интерпретацией, скорее всего, вы в надёжных руках. Зачастую именно в этих лакунах и рождается то, что на языке киношных ведьм называется «Силой Трёх».

И ещё чуть-чуть о волшебных мирах и концепции самодостаточности на примере Того-Кого-Нельзя-Называть.

История Волан-де-Морта началась с большого обмана. Чтобы соблазнить магла-отца будущего Тёмного Лорда, его мать-колдунья использовала приворотное зелье, а когда забеременела и перестала опаивать возлюбленного, тут же его потеряла. Том Реддл (так звали Волан-де-Морта «в миру») родился и вырос в приюте. На протяжении долгих лет он пытался выяснить причину скоропостижной смерти матери и историю своего происхождения. Такой интерес к собственному прошлому свойственен любому ребёнку, попытки понять, откуда я взялся, позже лягут в основу интеллектуальной активности и будут питать неутолимую жажду знаний. Вот почему Волан-де-Морт был в Хогвартсе лучшим учеником.

Когда Реддл узнаёт о том, что отец от него отказался, он ищет причину и приходит к выводу, что во всём виновата магия. Мать была волшебницей, потомком самого Салазара Слизерина, а отец — жалким маглом, который не смог оценить её величия. Такую картинку рисует себе Волан-де-Морт, полностью игнорируя тот факт, что женщина использовала, мягко говоря, не совсем честные методы в достижении своих целей. Позже Тёмный Лорд убьёт отца и преисполнится ненавистью к грязнокровкам, т. е. тем, чьи родители маглы. Боль отвержения вызывает взрыв агрессии: «Раз вы меня не любили, то умрите».

Волан-де-Морт — идеальный пример того, что вслед за психоаналитиком Андре Грином можно назвать «нарциссизмом смерти». Из книг мы узнаём, что в младенчестве Том почти не плакал, вероятно, потому что объекты, способные удовлетворить потребности ребёнка, были такими ненадёжными, что обращаться к ним не имело никакого смысла. Вместо того чтобы устанавливать связи, ребёнок вынужден отвернуться от мира. Теперь его главная задача — сводить к минимуму все внешние и внутренние возбуждения, дабы сохранить способность справляться с ними самостоятельно. Именно поэтому Волан-де-Морт никого не любит, либидинальные инвестиции объектов для него — недоступная роскошь. В приюте и школе он держится особняком, полностью полагаясь на собственный ум и талант чародея в борьбе против главного соперника — неминуемой Смерти. Однажды Дамблдор скажет, что страх смерти всегда был главной слабостью Тёмного Лорда. Это и в самом деле его ахиллесова пята, вот, как пишет об этом психоаналитик Отто Ранк: «Мысль о потере самого себя столь невыносима для человека, и именно эта мысль является причиной страха смерти».

Когда Волан-де-Морт узнаёт, что есть шанс устранить из своего идеального существа недостаток в виде смертности, он, не колеблясь, дробит свою душу аж на 8 частей, в то время как другим волшебникам едва удавалось разделить её надвое. Крестражи становятся для Тёмного Лорда гарантией бессмертия, это единственные объекты, которыми герой по-настоящему дорожит. Вся жизнь Того-Кого-Нельзя-Называть превращается в бегство от (или к?) смерти.

И всё же попытка взять под контроль саму суть бытия Волан-де-Морту не удаётся. В его планы вмешивается случайность: напитанный любовью матери Гарри Поттер вдруг уничтожает самого могущественного чёрного мага, лишая его тела. Теперь, как и в младенчестве, Тёмный Лорд снова не может существовать без помощи других. Помните, в первой части он вынужден пить кровь единорогов и внедряться в тело профессора Квиррелла? Волан-де-Морт, почти достигший самодостаточности, вдруг оказывается абсолютно зависимым и выживает, по сути, благодаря своим приспешникам, которых он и за людей-то толком не держит. Можно предположить, что в Пожирателях Смерти тоже жив огромный страх уязвимости, поэтому они так тянутся к грандиозной фигуре, собственным примером подтверждающей возможность осуществления нарциссической мечты.

Финал истории всем известен: Волан-де-Морт погибает от собственного заклятия «Авада Кедавра», отражённого Гарри. И если уж удержаться в позиции замкнутой-на-себе-сферы не получилось даже у Тёмного Лорда, то что уж говорить о простых смертных. Остаётся только выбираться из смертоносной нарциссической ловушки через признание собственных несовершенств, слабостей и желания быть любимым.

Почему говорить о чувствах так тяжело?

Откровенный разговор с партнёром/другом или другим значимым человеком может вызывать много тревоги, которая не даёт сориентироваться в собственных ощущениях и включиться в диалог. Однако избегая иметь дело со своими чувствами, мы не избавляемся от них, а лишь усиливаем внутреннее напряжение. Это как взбираться на гору с огромным мешком обид за спиной, единственное, чего хочется — скинуть его поскорее с плеч. Стремясь к разрядке, психика ищет обходные пути и тогда человек, к примеру, может начать сильно беспокоиться о жизни и здоровье партнёра, которому вроде бы ничего не угрожает, проецируя свою агрессию вовне. Или вдруг забыть о значимой дате, что почти наверняка спровоцирует эмоциональный взрыв. Так почему бы просто не поговорить?

Причин избегать диалога на самом деле великое множество, в каждом конкретном случае — целый клубок, который не так уж легко распутать. Здесь я затрону только несколько распространённых затруднений, лежащих в плоскости бессознательного сопротивления.

Первое — отрицание амбивалентности чувств. На сознательном уровне нам бывает нелегко принять тот факт, что любимые люди могут иногда вызывать ненависть или становиться объектами нашей зависти. В таком случае эти «негативные» чувства будут активно подавляться, поскольку их проявление пробуждает инфантильный страх разрушения любимого объекта.

Второе — нарциссические защиты. Решиться на разговор о важном — значит обнажить свою уязвимость, признать, что я в чём-то нуждаюсь и мне хотелось бы что-то получить от другого. Это действительно рискованный шаг, ведь другой не всегда может дать нам желаемое (не из вредности, а в связи с собственными ограничениями, например), и тогда мы можем почувствовать себя отвергнутыми. «Злокачественный» нарциссизм не допускает таких высокочастотных колебаний. Здесь не будет возможности постоянно сверяться с тем, как твоё послание считывается на той стороне, поскольку каждое слово собеседника воспринимается как потенциальная угроза.

Третье — желание быть понятым без слов. Не случайно же мы ощущаем максимальную близость с теми, кому, кажется, достаточно одного взгляда, чтобы угадать наши мысли и желания. Часто можно услышать про понимание с полуслова. Зачем мне озвучивать свои переживания? Если ты не понимаешь их без слов — значит, ты не мой человек. Мой, как идеальная мать, поймёт всё по глазам.

И всё же искренний разговор, каким бы трудным он ни казался, — единственный способ поддерживать жизнь в отношениях. Когда мы облекаем свои чувства в слова, мы, наконец, можем иметь дело с ними, а не с бесформенной массой неприятных телесных ощущений вроде кома в горле, до боли сжатых зубов или мышечных спазмов.

Аналитическое пространство позволяет маленькими шажками осваивать этот навык. Постепенно анализант обретает возможность держаться на волнах своих эмоций, а не захлёбываться солёной водой, на вкус напоминающей слёзы.

О сепарации и сепарационной тревоге мне доводилось слышать самые разные мнения: одни специалисты считают, что если в детском возрасте бессознательное «разделение» психик матери и ребёнка не случилось, то, повзрослев, такой человек уже не сможет отделиться от «семейного тела». Другая точка зрения сводится к тому, что сепарированность  – одно из главных достижений «зрелой личности», и к ней стоит стремиться, чтобы жить по собственным правилам. Обе эти позиции представляются мне максимально далёкими от реальности, объясню почему.

Ребёнок начинает познавать мир и самого себя через значимых взрослых, которые вводят его в язык, учат обращаться с телом и накладывают определённые ограничения. Ещё до рождения мы подчинены родительскому желанию: мать может хотеть или не хотеть ребёнка, фантазировать, каким он будет, выбирать, в какую одежду она его оденет и т.д. Впитывая как губка всё, что говорят родители, ребёнок вынужден выстраивать свою картину мира из чужого материала. Взрослея, он испытывает всё больше трудностей с тем, чтобы расположиться в этом неудобном пространстве, поэтому подростки, к примеру, часто бунтуют против родителей, сметая их с пьедестала, и отчаянно ищут «своих», тех, кто сможет добавить в их арсенал недостающие краски. Но такое сопротивление редко приводит к желанной независимости, поскольку даже протестное поведение обуславливается родительской речью, опирается на неё. Если мама, к примеру, хочет, чтобы я стал врачом, я могу либо слепо последовать за её желанием и поступить в медицинский, либо выбрать наобум любую другую профессию, даже не задумавшись, испытываю ли я к ней подлинный интерес. Две разные стратегии обусловлены одним и тем же – чужим желанием.

Зачастую привычку действовать наперекор родителям ошибочно принимают за ту самую сепарированность тогда, как именно родительские слова определяют, как человек будет действовать: папа говорит, что мне нужно сбросить вес, – я его наберу, мама призывает быть более социально активным – запрусь в четырёх стенах. То же самое относится и к противопоставлению себя и родителей, когда человек называет отца или мать своей полной противоположностью. Зачастую такие дети бессознательно копируют своих «ненавистных» родителей и становятся всё больше на них похожи.

Дистанция или частота общения с родителями тоже мало о чём говорит. Можно жить на другом конце планеты и годами не звонить маме, но всю свою жизнь посвятить тому, чтобы доказать «кому-то» свою значимость. И тогда заработанные миллионы, социальные статусы и всё, что можно положить в корзинку достижений, лишь отчуждает человека от самого себя.

Так по каким критериям можно судить о том, что человек действительно сепарировался от родителей и достижима ли такая сепарация в принципе? На мой взгляд, всё, что мы можем сделать – это приступить к ревизии означающих, начать тщательно вслушиваться в собственную речь и задумываться о значении слов, которыми мы описываем себя или свой опыт. Что-то (зачастую самое главное) будет ускользать от нашего внимания, поэтому такую работу лучше всего проводить в кабинете психоаналитика, который поможет уловить эти невидимые связи.
Мы не можем изобрести новый язык, но можем научиться обходиться с ним более искусно.

Процесс сепарации очень напоминает выработку фирменного стиля: и Достоевский, и Пушкин, и Толстой писали на русском (то есть родительском) языке, но очевидно обладали уникальным авторским почерком. В начале пути многие писатели, поэты и художники подражают кому-то, а затем постепенно отказываются от использования штампов и устойчивых грамматических конструкций, учатся смешивать краски и не бояться белого листа.

Звучит довольно сухо, но на деле это очень живой процесс, в котором много тревоги, ведь когда мы ставим под сомнение родительские «истины», мы оказываемся в полной растерянности. Где теперь тот, кто расскажет, как «правильно»? Если «небеса пусты», то мне придётся заново создавать систему ценностей, раскапывать свои желания, приручать одиночество.  Это новое знакомство с собой может быть очень увлекательным и болезненным одновременно.

Переживание отдельности по природе своей травматично, не случайно же слово «счастье» подразумевает «быть частью» чего-то несоизмеримо большего. Свобода – это в некоторой степени всегда про несчастье, и в этой точке мы часто сталкиваемся с необходимостью отгоревать то, от чего приходится отказываться, – прежние опоры, которые служили верой и правдой столько лет. Это очень похоже на то, как человек, не умеющий плавать, учится держаться на воде. Чем больше он боится оторваться от дна, тем меньше у него шансов поплыть. А ещё бывает так – плывёшь-плывёшь и вдруг осознаешь, что ты как-то очень далеко от берега, и хочется поскорее вернуться.

Сепарированность, на мой взгляд, как раз подразумевает эту возможность периодически возвращаться, не теряя при этом себя. Не резать ножом все связи, но иметь возможность без страха оставаться в одиночестве. И для этого, конечно, придётся на какое-то время перестать чувствовать дно под ногами.