Двое: Я и моё тело

Казалось бы, между Я и телом должен стоять знак равенства, если не твёрдого, то приблизительного. Тело даёт нам возможность чувственно воспринимать мир, совершать интеллектуальные операции, перемещаться в пространстве и презентовать себя окружающим. Однако уравнять Я со своим телом бывает не так уж просто, поскольку тело — это двойственный объект, который воспринимается одновременно как внешний и внутренний. Именно поэтому оно может быть использовано для снижения психического напряжения, установления границ и даже разрешения проблем идентичности.

Чтобы лучше понять, о чём идёт речь, можно вспомнить, как описывают свой травматичный опыт жертвы сексуального насилия. Часто в их рассказах звучит, что в момент совершения над ними насильственных действий их Я «отделялось» от тела, в воспоминаниях они часто смотрят на происходящее как бы сверху или со стороны. Такая защитная реакция называется диссоциацией, и она призвана сохранить Я в критических ситуациях, когда другие пути заблокированы. Если попытаться представить эту мысль в виде краткой формулы получится что-то вроде: «Даже если кто-то владеет моим телом, он не владеет Мной». Нечто похожее происходит и в состоянии деперсонализации, когда связь между Я и телом вдруг разрывается и человек не может обнаружить себя буквально нигде.

Можно сказать, что такой рассинхрон — вынужденная мера, к которой прибегают всякий раз, когда, чтобы спасти целое, необходимо пожертвовать его частью. Ребёнок учится обходиться с телом (или его отдельными участками) как с внешним объектом, если его опыт взаимодействия с матерью не был достаточно хорош. Если рядом нет взрослого, который помогает хоть как-то оформить хаос ещё не символизированных переживаний, то их источник остаётся скрытым. Грубо говоря, младенец не может понять, откуда исходит боль: от него или от другого, что становится причиной постоянной потенциальной диссоциации между Я и телом. В таком случае, чтобы привести этот механизм в действие, будет достаточно малейшей фрустрации.

К феномену расщепления отсылают самые разные ситуации: селфхарм, пластические операции, психосоматические болезни, ипохондрия, расстройства пищевого поведения, даже пирсинг и татуировки. Механизм примерно такой: тело (или его часть) воспринимается как внешний объект, в который можно «поместить» всю боль и тревогу и таким образом получить доступ к регуляции степени напряжения. Наверняка, вы слышали, что акты самоповреждения или, например, рвота при булимии, обладают неким «седативным» эффектом. Но как такие очевидно деструктивные действия могут приносить облегчение? Дело в том, что зачастую это единственная возможность вернуть себе хоть какой-то контроль, получить власть в ситуации абсолютного безвластия. Кроме того, если границы Я нечёткие, их требуется каждый раз «выстраивать», чтобы банально не распасться на части. Условно, тяга к самоповреждению может быть следствием желания обнаружить Я, нащупать контуры, «вырезать» себя из недифференцированной массы.

Конечно, всё это бессознательные процессы. Часто можно услышать, что вырывание волос или раздирание кожи вокруг ногтей — это просто дурная привычка, от которой нужно избавляться усилием воли, однако такая «привычка» не появляется на ровном месте. Её корни растут из инфантильного опыта отношений со значимым взрослым, в которых не было место дистанции, с помощью тела человек буквально пытается «оторвать» от себя угрожающий поглощением объект, и в то же время сохранить с ним крепкую связь, ведь освободиться от собственного тела невозможно. Кстати, симптомы, переходящие из поколения в поколение, тоже могут быть попыткой установить такую связь.

А ещё манипуляции с телом — это способ создать псевдоидентичность на месте, которое кажется пустым, в этом случае Я приравнивается к тому, что я сделал из своего тела (с помощью тех же татуировок или пирсингов, например). Поэтому прежде, чем искоренять какую-то «дурную привычку» стоит хорошенько подумать над тем, что в конечном счёте займёт её место.

Пара слов о психосоматике без атласов, карт и таблиц болезней

Итак, с чего начинается Родина становление психики? На ранних этапах своей жизни младенец воспринимает мир как самого себя — так уж устроено, что физическое отделение от тела матери сильно предшествует процессу психической сепарации. Кроме того, ребёнок ещё не владеет языком, а значит, не может ориентироваться в череде сменяющих друг друга ощущений. В таком раздробленно-хаотичном состоянии ему доступны только телесные впечатления, при хорошем раскладе сопровождаемые речью. Именно этот первичный опыт, буквально вшитый в тело, становится базой для развития психосоматических реакций в ситуациях, когда психика не может обработать травматичный опыт.

Получается, что человеку, склонному к психосоматическим реакциям, во взрослом возрасте примерно так же сложно облекать свои чувства в слова, как и младенцу. Он может ощущать сильную неудовлетворённость, «затопленность» эмоциями, но с трудом справляется с тем, чтобы различать оттенки своих состояний, называть их, перерабатывать с помощью фантазий и снов. Тогда остаётся самый эффективный, с детства знакомый способ справляться с трудно выносимыми переживаниями — подключить тело и перейти на условный «протоязык». И вот здесь как раз обнаруживается невозможность универсальной трактовки симптомов, когда той или иной болезни приписывается определённая строго очерченная проблематика. Условный «психосоматический язык» в каждом конкретном случае изобретается можно сказать наощупь, а потому его дешифровка — работа практически ювелирная, и, конечно, невозможная, без участия самого страдающего. Представьте, что вы играете в крокодила, и двум людям нужно показать одно и то же слово, например, «разочарование», думаете, их немые сценки могут выйти идентичными? Психосоматический симптом очень напоминает эту игру, только в отличие от конверсионного симптома при истерическом неврозе, «загаданное» слово не было вытеснено (а значит, не может быть вспомнено), оно изначально не было найдено. Это роднит психосоматические реакции с психотическими. И те, и другие, несмотря на их выраженную «негативность», призваны спасти человека от невыносимой душевной боли и страха полного исчезновения.

Боль в теле — громкий сигнал о его существовании, спасающий Я от растворения где-то в стратосфере, поэтому желанное избавление от симптома может привести к появлению нового или ухудшению общего состояния. Чтобы освободиться от психосоматических реакций, человеку придётся пройти непростой путь — шаг за шагом учиться ориентироваться в собственных чувствах, выдерживать их напор, использовать для овладения бессознательными импульсами речь, а не тело. Здесь, как и в младенчестве, не обойтись без другого, который поможет плавно перейти от «био-логики» к «психо-логике». Такой маршрут, увы, не проложить ни на одной карте, пройти его можно только вживую и лучше всего с опытным проводником.

Лицом к лицу

Когда я была маленькой, в наших краях было принято привозить гроб с умершим к подъезду, где он жил. Крышку снимали и любой желающий мог попрощаться с усопшим. Похороны были часто, и мы, дети, постоянно на них присутствовали, хотя зачастую понятия не имели, кто умер. Помню, как вторжение этой некроэстетики мгновенно преображало всё пространство: люди стягивались в одну точку, говорили мало и шёпотом, солнце пекло как будто сильнее обычного, сотрясаемые рыданиями женщины в чёрном отчаянно бросались на гроб. Иногда к этому прибавлялся живой оркестр, исполняющий похороный марш, и тогда я окончательно выпадала из реальности. В такие моменты мне казалось, что Смерть как Снежная королева проносится на своих ледяных санях мимо наших окон, унося с собой все тревоги. Однажды во время прощания мы с подружкой почему-то никак не могли остановить свой неуместный смех, сейчас мне кажется это попыткой «засунуть Снежную королеву в печь», именно так собирался поступить Кай, если повстречает ту, что уничтожает всё живое.

Вчера, когда я смотрела трансляцию с похорон Алексея Навального, мне вспомнились эти детские ощущения. В смерть и правда трудно поверить, пока не видишь лица тех, кто умчался на её санях. Почему же они выглядят, наконец, успокоенными, освободившимися?

В своих поздних текстах Фрейд говорил о противоположном либидо влечении смерти как о стремлении любого живого организма вернуться к исходному состоянию неживой материи. Борьба этих влечений, по мнению Фрейда, и составляет суть человеческой жизни. Она же во многом определяет внутренние конфликты, которые становятся почвой для развития неврозов и других психических расстройств. И хотя наше бессознательное считает себя бессмертным (идея смерти, отрицания, отсутствия в нём никак не представлена), одним из основных принципов работы психики является принцип навязчивого повторения, главенствующий над принципом удовольствия. Упрощая можно сказать, что одна из наших базовых задач — жить, другая — умереть.

Влечение смерти — один из самых интересных и противоречивых концептов Фрейда. Современные аналитики разных школ по-разному трактуют это понятие, есть даже предположения, что у отдельных людей в силу их истории влечение смерти гораздо сильнее влечения к жизни (например, у нежеланных детей). И всё же, пока мы живы, либидо остаётся ещё одной движущей силой, которая питает желания. Их подавление в свою очередь ведёт к обеднению жизни и возрастающему страху смерти. Взывать к здравому смыслу и идее временного, а потому особенно ценного, обладания жизнью как возможностью в таком случае бесполезно — человек, отказавшийся от своих желаний, поворачивается лицом к смерти. Чтобы «засунуть Снежную королеву в печь», понадобится первым делом растопить своё заледеневшее сердце, открыв его навстречу новому опыту, встав на сторону хрупкости, гибкости, боли. Очерствевшему же, как говорил главный герой фильма «Сталкер», не победить.

Не знаю, как вас, а меня жутко утомил контент, начинающийся со слова «как».

Как пережить расставание? Как справиться с тревогой? Как научиться отстаивать свои границы? И ещё миллион подобных вопросов люди каждый день задают себе, близким и, конечно, экспертам. Особенно психологам, которые, подобно гуру, с удовольствием на них отвечают в видео, текстах и картинках. Интересно, что эта изначальная неравность позиций мало кого смущает, как и универсальность таких советов-рекомендаций.

Думаю, каждому в той или иной степени знакомо подобное желание найти мудреца, который даст инструкцию к этой непонятной жизни и самому себе, поможет обрести надёжные ориентиры «правильного» и «неправильного», застрахует от ошибок и падений, разрешит действовать, в конце концов. Неважно, сколько нам лет, эта детская привычка искать знающего во внешнем мире неискоренима. Младенец нуждается в матери, которая угадывает желания без слов, взрослый надеется найти примерно такую же всемогущую фигуру, у которой есть ответы на все вопросы.

На эту тему мне вспомнилась история из детства. Однажды мама пообещала, что купит мне книгу, в которой буквально ЕСТЬ ОТВЕТЫ НА ВСЕ ВОПРОСЫ. Представляете, как я о ней мечтала? Мне хотелось знать, почему мои цветные спички не исполняют желаний (в кино же работало!), откуда я взялась, почему бабушка всё время кричит и зачем люди придумали деньги, когда без них было бы явно проще.

Эта волшебная книга называлась, как сказала мама, энциклопедией. Каково же было моё разочарование, когда вместо ответов на мои такие важные вопросы в ней оказались статьи про корень мандрагоры, Пизанскую башню и баобабы.

Сегодня волшебная книга с ответами, кажется, и правда существует — на любой запрос гугл выдаст несколько десятков электронных страниц. Вот и эксперты в социальных сетях готовы удовлетворить эту детскую любознательность. Так много ответов, можно выбрать любой понравившийся. Только тревога, неудовлетворённость, ощущение бессилия и потерянности от этого никуда не денутся. Пытаясь воспользоваться готовыми шаблонами, втиснуться в чьи-то представления о «норме» (даже самые широкие) мы лишаем себя возможности быть собой. А что значит «быть мной», увы, не знают ни энциклопедии, ни гугл, ни эксперты.