​​Детство невротика, по Карен Хорни, полно фрустраций и лишений, главное из которых — отсутствие подлинной любви со стороны родительских фигур. Несправедливые упрёки, игнорирование интересов ребёнка, ущемление его желаний и другие действия подобного характера становятся причиной развития «базальной враждебности». Опасаясь проявить это чувство в столь небезопасной среде, ребёнок вытесняет их, что в свою очередь порождает «базальную тревогу» — ощущение перманентной небезопасности. Самого себя такой человек ощущает слабым и беспомощным, а окружающий мир угрожающе-мрачным. Чтобы спастись от «базальной тревоги», он вынужден развивать следующие «невротические наклонности»:

1. Навязчивая потребность в любви — заслужить любовь других становится жизненно важной задачей. Невротик цепляется за людей и требует абсолютной безусловной любви, он с лёгкостью жертвует собой в обмен на временное успокоение. Желая полностью раствориться в другом, невротическая личность при этом глубоко убеждена, что недостойна любви, а потому часто прибегает к сомнительным методам удержания внимания: давит на жалость, подкупает объект своих симпатий или угрожает ему. По Хорни, такой человек не способен любить — его не интересует другой как таковой, плюс ко всему его чувства резко меняются, когда ожидания «блаженного слияния» не оправдываются.

2. Стремление к власти, престижу и обладанию — невротик воспринимает слабость как опасность, а потому вынужден тратить огромное количество сил, чтобы скрыть собственную «ничтожность». Он стремится к постоянному контролю, хочет всё знать и быть всегда правым. Ему важно поразить других «идеальным» фасадом: красотой, умом, количеством заработанных денег, статусом. «Соревнование», в котором нужно побеждать снова и снова, длится всю жизнь. Невротика переполняет зависть, его враждебность находит выход в бессознательном стремлении унижать других и ущемлять их интересы. Даже восхищение кем-либо для невротика не что иное, как компенсация стремления одержать верх.

3. Бегство от мира (в другом месте Хорни называет эту наклонность «уходом от людей») — чтобы обрести независимость от других невротик может выбрать «путь отшельника». В этом случае он будет ограничивать свои потребности, снижать уровень притязаний, подавлять эмоции и заниматься накопительством. Протестуя против «навязанных обществом» стандартов, он уходит в мир воображения и предаётся фантазиям о своём непризнанном величии.

Как правило, невротик развивает в той или иной степени все эти «наклонности», что порождает внутренний конфликт, приводит к отказу от собственных желаний и отчуждению от Я. Он избегает любой конкуренции, т. к. воспринимает малейшую неудачу как публичное унижение и тратит все силы, чтобы снизить тревогу, хоть и не подозревает об этом. А бесконечные самообвинения на деле приносят много облегчения, ведь они освобождают от необходимости предпринимать какие-либо действия, чтобы изменить положение дел. Кроме того, как правило, обвинительные речи не касаются причины реального недовольства собой — вытесненной враждебности. По сути, невротик тяготится собственной слабостью, но не рискует проявлять силу, ибо убеждён, что в таком случае потеряет все шансы на любовь и принятие.

А ещё Хорни обращает внимание, что конфликты невротика во многом определяются особенностями западноевропейской культуры, которая исполнена взаимоисключающими установками: «достигаторство» и альтруизм, продвижение идеи «успешного успеха» и реальность её осуществления, провозглашаемая свобода выбора и фактические ограничения. Оцените актуальность, книга была написана в 1937-м году.

Ниже кадр из фильма Романа Полански «Горькая луна», который прекрасно иллюстрирует всё, о чём пишет Хорни.

Что такое норма, почему умирает любовь и какую опасность таит в себе зеркальное отражение? 

Шесть книг моего лета, которые пахнут спиртом и кислыми щами.

📕 «De feminis» — продолжаю признаваться в любви Владимиру Сорокину и его чувству юмора. Этот сборник рассказов вышел совсем недавно и посвящён женщинам, которые зашивают влагалище золотой нитью, превращаются в геометрические фигуры и становятся жертвами президента-людоеда. В своих лучших традициях Сорокин играет со словами как с кубиками, не забывая добавить щедрую порцию физиологических подробностей.

📕 «Норма» по Сорокину — это порционное дерьмо, которое полагается регулярно есть каждому добропорядочному гражданину. Можно ли выразиться точнее? В романе несколько абсолютно самостоятельных частей, которые раскрывают все фирменные приёмчики писателя: тут вам и кавер-версия «высокой литературы», где в припадке любви к родине герой совокупляется с землёй русской, и белый стих об «одной нормальной жизни» от колыбели до могилы, и эпистолярный роман, поднимающий извечный квартирный вопрос. 

📕 «Первый субботник» — сборник ранних рассказов Сорокина выглядит ещё более радикально, чем «Норма», и требует хорошей переключаемости внимания. Здесь писатель, как заядлый фокусник, достаёт из цилиндра то консервированные поцелуи, то старый кисет, из которого сыпется лишённая смысла тарабарщина. Если вам любы такие трюки, спешите, как говорится, видеть.

📕 «Это я — Эдичка» — скандально известный роман скандально известного Эдуарда Лимонова мне понравился гораздо больше его поздних стихов. Как зверь с рваной раной в груди, герой-эмигрант скитается по Нью-Йорку, бросаясь в объятия первым встречным, чтобы заглушить боль от измены любимой женщины. Смело, поэтично и как-то юношески свежо.

📕 «Мне жалко что я не зверь...» — сборник стихов поэта Александа Введенского озаглавлен строчкой одного из его самых знаменитых произведений. Сложно сформулировать по поводу этой книги что-то внятное, просто попробуйте почитать, когда душа остро нуждается в лечебных примочках. Причудливые образы, сюрреалистическая логика, трепет живого сердца, для которого сон — главное лекарство.

📕 Из стройного ряда художественной литературы выпадает книга Отто Ранка «Двойник». Этот фундаментальный психоаналитический труд едва не свёл меня с ума, но значительно обогатил представления о нарциссической травме. Кстати, через эту призму интересно взглянуть на многих киношных персонажей, например, на героиню Натали Портман в «Чёрном лебеде». Когда-нибудь я-таки сделаю разбор этого фильма в @cinemagraphie.

Пока всё)

Вчера посмотрела, наконец, «Барби». По-моему, это даже не фильм, а один большой рекламный ролик, заказанный собственно Mattel — компанией, которая производит легендарных кукол. Как и ангелы Виктории Сикрет, стереотипные барби в какой-то момент вышли из моды, и как бы не пытались создатели разнообразить ассортимент, их куклы до сих пор оставались воплощением «идеала красоты». Перерезапустить продукт с помощью голливудского кино оказалось вполне рабочей идеей — во время масштабной рекламной кампании фильма продажи Mattel увеличились в 1,5 раза. Барби больше не про идеальную внешность, а про внутреннюю силу — феминизм против патриархата, обжигающие щёки слёзы вместо нарисованной улыбки.

Два интересных момента (осторожно, спойлеры): невротическое вопрошание Барби и Кена, и финальное обретение гениталий. Дыра между Барбилендом и реальным миром открывается вопросом о смерти, который вдруг вырывается из уст Барби прямо в разгар всеобщего веселья. «Осколок человеческого» попадает в пластиковое сердце и запускает процесс субъективации. Героиня и её спутник отправляются в путешествие, чтобы, наконец, узнать, кто они такие и чего на самом деле хотят. Осознав, что разрешение быть собой не выпишет даже мать-создатель, Барби оживает. Её новое тело умеет дышать, ощущать запахи и вкусы, чувствовать боль и сексуальное возбуждение. Переселившись в реальный мир, героиня начинает свой путь с открытия собственной сексуальности: сгорая от нетерпения, она отправляется к гинекологу.

О том, как в Барбиленде и наших с вами соцсетях, тело оказывается вынесенным за скобки, планирую в ближайшее время написать в @cinemagraphie.

С Днём психолога всех причастных!

«Знать путь и пройти его — не одно и то же».

На одной из супервизий, которую мне удалось посетить, эту фразу из «Матрицы» психоаналитик Андрей Иванович Куликов вспомнил, когда отвечал на вопрос о целесообразности интерпретаций и эффективности психоанализа как такого. Автор вопроса уточнял, стоит ли подсвечивать анализанту «темные стороны» его истории, очевидно, беспокоясь, что выбраться из глубин бывает не так легко, как туда опуститься. Подобная идея сегодня и правда очень распространена: «поддерживающая» терапия пользуется огромной популярностью в том числе потому, что помогает избежать соприкосновения с болевыми точками. Популярные онлайн-сервисы психологической помощи предлагают клиенту супергибкие условия: специалиста можно заменить на любом этапе, не разбираясь в причинах, а это значит, что малейший дискомфорт становится поводом для разрыва отношений.

И всё же в длительной терапии неизбежно возникает масса негативных чувств. Психолог может казаться жестоким и равнодушным, поскольку не в силах дать столько любви, сколько хочется человеку, с малых лет живущему в дефиците. Он может вызывать злость и зависть, потому что нарциссическая часть клиента путается в зеркальных отражениях и жаждет присвоить себе те качества, которых не хватает для достижения Идеала. Конечно, речь может идти о ревности, ведь терапевт, как правило, имеет и других клиентов, и какую-никакую личную жизнь. И всё это — вовсе не повод убегать из терапии, напротив, разобраться с природой возникновения подобных чувств и есть её главная задача. Вот почему психоаналитическое понятие перенос используют терапевты всех модальностей — то, что вы разыгрываете в отношениях с психологом, порой говорит о вас больше, чем хотелось бы. Но какими бы неприятными эти открытия ни были, только они помогают обнаружить себя в первозданном виде.

Фразу из «Матрицы» я часто вспоминаю, когда еду к своему аналитику, потому что как бы ты ни был теоретически подкован, прожить этот опыт в кабинете — совсем другая история. Временами кажется, что вынести такое обилие амбивалентных чувств мне просто не под силу, но за каждым новым поворотом открываются такие виды, что дух захватывает. И речь не о красоте внешней или внутренней, а об удивлении самому себе.

К Новому году подхожу в состоянии совершенно разобранном, потому что иллюзии, за которыми удавалось прятаться до недавнего времени рухнули как карточный домик. Построить новый, уже реальный, хотелось бы из материалов попрочнее.

Праздничное настроение будем по традиции создавать своими руками, у меня рецепт простой: 31-го декабря начинаем резать салаты под любимую музыку с бокалом шампанского, а потом ложимся под ёлку смотреть любимое кино (в этом году хочу пересмотреть «Два в одном» Киры Муратовой).

С наступающим, друзья, надеюсь, в следующем году у всех нас хватит смелости шагать по своему пути, не оглядываясь лишний раз по сторонам.

«А потом, откуда мне знать, как назвать то, чего я хочу? И откуда мне знать, что на самом-то деле я не хочу того, чего я хочу? Или, скажем, что я действительно не хочу того, чего я не хочу? Это все какие-то неуловимые вещи: стоит их назвать, и их смысл исчезает, тает, растворяется, как медуза на солнце. Видели когда-нибудь?

Сознание моё хочет победы вегетарианства во всем мире, а подсознание изнывает по куску сочного мяса. А чего же хочу я?»

[«Сталкер», 1979]

Двое: Я и моё тело

Казалось бы, между Я и телом должен стоять знак равенства, если не твёрдого, то приблизительного. Тело даёт нам возможность чувственно воспринимать мир, совершать интеллектуальные операции, перемещаться в пространстве и презентовать себя окружающим. Однако уравнять Я со своим телом бывает не так уж просто, поскольку тело — это двойственный объект, который воспринимается одновременно как внешний и внутренний. Именно поэтому оно может быть использовано для снижения психического напряжения, установления границ и даже разрешения проблем идентичности.

Чтобы лучше понять, о чём идёт речь, можно вспомнить, как описывают свой травматичный опыт жертвы сексуального насилия. Часто в их рассказах звучит, что в момент совершения над ними насильственных действий их Я «отделялось» от тела, в воспоминаниях они часто смотрят на происходящее как бы сверху или со стороны. Такая защитная реакция называется диссоциацией, и она призвана сохранить Я в критических ситуациях, когда другие пути заблокированы. Если попытаться представить эту мысль в виде краткой формулы получится что-то вроде: «Даже если кто-то владеет моим телом, он не владеет Мной». Нечто похожее происходит и в состоянии деперсонализации, когда связь между Я и телом вдруг разрывается и человек не может обнаружить себя буквально нигде.

Можно сказать, что такой рассинхрон — вынужденная мера, к которой прибегают всякий раз, когда, чтобы спасти целое, необходимо пожертвовать его частью. Ребёнок учится обходиться с телом (или его отдельными участками) как с внешним объектом, если его опыт взаимодействия с матерью не был достаточно хорош. Если рядом нет взрослого, который помогает хоть как-то оформить хаос ещё не символизированных переживаний, то их источник остаётся скрытым. Грубо говоря, младенец не может понять, откуда исходит боль: от него или от другого, что становится причиной постоянной потенциальной диссоциации между Я и телом. В таком случае, чтобы привести этот механизм в действие, будет достаточно малейшей фрустрации.

К феномену расщепления отсылают самые разные ситуации: селфхарм, пластические операции, психосоматические болезни, ипохондрия, расстройства пищевого поведения, даже пирсинг и татуировки. Механизм примерно такой: тело (или его часть) воспринимается как внешний объект, в который можно «поместить» всю боль и тревогу и таким образом получить доступ к регуляции степени напряжения. Наверняка, вы слышали, что акты самоповреждения или, например, рвота при булимии, обладают неким «седативным» эффектом. Но как такие очевидно деструктивные действия могут приносить облегчение? Дело в том, что зачастую это единственная возможность вернуть себе хоть какой-то контроль, получить власть в ситуации абсолютного безвластия. Кроме того, если границы Я нечёткие, их требуется каждый раз «выстраивать», чтобы банально не распасться на части. Условно, тяга к самоповреждению может быть следствием желания обнаружить Я, нащупать контуры, «вырезать» себя из недифференцированной массы.

Конечно, всё это бессознательные процессы. Часто можно услышать, что вырывание волос или раздирание кожи вокруг ногтей — это просто дурная привычка, от которой нужно избавляться усилием воли, однако такая «привычка» не появляется на ровном месте. Её корни растут из инфантильного опыта отношений со значимым взрослым, в которых не было место дистанции, с помощью тела человек буквально пытается «оторвать» от себя угрожающий поглощением объект, и в то же время сохранить с ним крепкую связь, ведь освободиться от собственного тела невозможно. Кстати, симптомы, переходящие из поколения в поколение, тоже могут быть попыткой установить такую связь.

А ещё манипуляции с телом — это способ создать псевдоидентичность на месте, которое кажется пустым, в этом случае Я приравнивается к тому, что я сделал из своего тела (с помощью тех же татуировок или пирсингов, например). Поэтому прежде, чем искоренять какую-то «дурную привычку» стоит хорошенько подумать над тем, что в конечном счёте займёт её место.

Пара слов о психосоматике без атласов, карт и таблиц болезней

Итак, с чего начинается Родина становление психики? На ранних этапах своей жизни младенец воспринимает мир как самого себя — так уж устроено, что физическое отделение от тела матери сильно предшествует процессу психической сепарации. Кроме того, ребёнок ещё не владеет языком, а значит, не может ориентироваться в череде сменяющих друг друга ощущений. В таком раздробленно-хаотичном состоянии ему доступны только телесные впечатления, при хорошем раскладе сопровождаемые речью. Именно этот первичный опыт, буквально вшитый в тело, становится базой для развития психосоматических реакций в ситуациях, когда психика не может обработать травматичный опыт.

Получается, что человеку, склонному к психосоматическим реакциям, во взрослом возрасте примерно так же сложно облекать свои чувства в слова, как и младенцу. Он может ощущать сильную неудовлетворённость, «затопленность» эмоциями, но с трудом справляется с тем, чтобы различать оттенки своих состояний, называть их, перерабатывать с помощью фантазий и снов. Тогда остаётся самый эффективный, с детства знакомый способ справляться с трудно выносимыми переживаниями — подключить тело и перейти на условный «протоязык». И вот здесь как раз обнаруживается невозможность универсальной трактовки симптомов, когда той или иной болезни приписывается определённая строго очерченная проблематика. Условный «психосоматический язык» в каждом конкретном случае изобретается можно сказать наощупь, а потому его дешифровка — работа практически ювелирная, и, конечно, невозможная, без участия самого страдающего. Представьте, что вы играете в крокодила, и двум людям нужно показать одно и то же слово, например, «разочарование», думаете, их немые сценки могут выйти идентичными? Психосоматический симптом очень напоминает эту игру, только в отличие от конверсионного симптома при истерическом неврозе, «загаданное» слово не было вытеснено (а значит, не может быть вспомнено), оно изначально не было найдено. Это роднит психосоматические реакции с психотическими. И те, и другие, несмотря на их выраженную «негативность», призваны спасти человека от невыносимой душевной боли и страха полного исчезновения.

Боль в теле — громкий сигнал о его существовании, спасающий Я от растворения где-то в стратосфере, поэтому желанное избавление от симптома может привести к появлению нового или ухудшению общего состояния. Чтобы освободиться от психосоматических реакций, человеку придётся пройти непростой путь — шаг за шагом учиться ориентироваться в собственных чувствах, выдерживать их напор, использовать для овладения бессознательными импульсами речь, а не тело. Здесь, как и в младенчестве, не обойтись без другого, который поможет плавно перейти от «био-логики» к «психо-логике». Такой маршрут, увы, не проложить ни на одной карте, пройти его можно только вживую и лучше всего с опытным проводником.