Дочитала «Письмовник» Шишкина. О Шишкине не знала ничего, нашла случайно в какой-то подборке вроде «10 произведений современной русской литературы, которые нужно прочитать до 33 лет и 3 дней, чтобы быть уважаемым, просвещённым и обогащенным».

Сюжет такой: Володя участвует в подавлении восстания ихэтуаней и пишет девушке Саше, а та ему отвечает. Но непонятно, находят ли письма возлюбленных, были ли они прочтены. Я люблю эпистолярные романы, потому что когда герои пишут письма, они не замечают читателя, и ты как будто подглядываешь за их душами.

Конечно, «Письмовник» о любви: о милом Володе, который погиб на чужбине, оставив ворох живых писем, и о разноглазой Саше, которая вязнет в жизни и стареет без него. Но в каждой хорошей истории про любовь есть драма и мировая правда.

Здесь это драма бытовая, пошлая: чьи-то беременности, седеющие волосы, расползающиеся чулки, измены, грязная кухня, склоки и очереди - банальная проза жизни, сюжет слишком частый и незаметный; но это и драма вселенская, хроника рождения, смерти и памяти.

Читать роман местами наслаждение, а местами - настоящая пытка. Письма Володеньки с фронта пронзительны, омерзительны и болезненны, откровенны в описании войны и бессмысленны в стремлении достичь адресата. Солдаты разных национальностей вперемешку умирают на китайской земле и борются ни за что и ни зачем.

У каждого есть своё представление о пути в загробный мир. У Шишкина это неспешно ползущий трамвай, подающий звонки, забитый гомонящими людьми, мокрыми и душными от толкучки.

Но главный герой романа не Сашенька и не Володенька, а слово, которое было в начале и которое всегда остаётся. Писать - значит помнить, значит жить.

Это жизнеутверждающий роман о беспросветной безысходности, вот как бы я сказала.

отзыв на «Тайную историю» Донны Тартт

не знаю, что не устроило читательницу, обычное дело для филфака

По этой книге можно было бы снять отличный сериал. У него был бы вайб всех этих проектов на Нетфликсе о подростковых убийствах и закрытых студенческих обществах и лоск «Общества мертвых поэтов», «Убей своих любимых» и «Пикника у Висячей скалы».

После «Тайной истории» так и хочется обрядиться в сноба, распивать кофе в университетских коридорах, изучать мертвые языки и упоенно спорить о вакхических плясках древних греков (хотя я это все уже и так сделала).

Донна Тартт несколько раз делает отсылки к Достоевскому и его «Преступлению и наказанию», кое-где даже вставляя прямые цитаты, но это не достоевщина, а антидостоевщина. Герои не чувствуют раскаяния, им не нужна очистительная каторга, здесь нет места христианскому покаянию и искуплению грехов. Их волнует только мирское: герои обсуждают сплетни о семье убитого ими друга; раненный Ричард беспокоится больше всего о том, что испортил свою дорогую рубашку. Они боятся расплаты на этом свете, а не потери бессмертной души.

Сначала мне сильно не хватало в тексте Джулиана и его уроков, чтобы тоже проникнуться им, полюбить так же сильно, как его студенты. Я не понимала, почему он, бог иллюзий, описан так мало, несколькими скупыми мазками, почему он так необъемен. А потом поняла - просто дело не в Джулиане. Это Генри сочетает в себе аполлоническое и дионисийское начала, это он - идейный вдохновитель группы ребят, ее суть и ядро. Именно на нем завязаны убийства. Генри восхищался Джулианом, считал его божеством, но учитель оказался лишь актером, слепцом, эстетом, стилизующим свою жизнь под выдуманный идеал. И он бог иллюзий, потому что на самом деле ничем не является, а лишь отражает внешний мир, искажая его в себе. И Генри в конце концов осознаёт это.
Генри в итоге действительно удалось ощутить дух Древней Греции во всей полноте, изучить ее тщательно, как умел только он, приблизиться к античному идеалу вплотную.

Еще «Тайная история» подтверждает: текст может быть опасен. Толстой писал, что одна из основных способностей искусства - заражение человека чувствами. И правда, ведь Ницше вдохновил бедного студента пойти на преступление, а Бетховен подтолкнул ревнивого мужа к убийству жены. Поэтому книг боятся, их жгут и запрещают. Как знать, какую идею ты подхватишь от одной из них?

Я люблю всякие страшилки, поэтому несколько ночей подряд читала сборник рассказов Дарьи Бобылевой, на здоровый сон)))

Приятный язык, не спотыкаешься и не дёргаешься при прочтении. В целом ничего особенного, некоторые истории очень удачные, некоторые скучноваты, но здорово создаёт атмосферу школьных ночевок с друзьями на постельном белье с мишками.
А ещё мне кажется, что нужен особый взгляд на мир, чтобы писать страшные истории такого типа - детский. Когда тебе уже давно не пять, но кривая ветка за окном все ещё кажется скрюченной рукой, из подвалов лукаво блестят глаза неведомых домовых обитателей, в парковом пруду после полуночи резвятся русалки, а от соседской двери пахнет не пельменями с лавровым листом, а колдовскими травами.
И ты обвешиваешься грошовыми самодельными талисманами и открываешь глаза пошире, чтобы все это разглядеть и записать.

Я погрязла в романе Мо Яня «Устал рождаться и умирать». В книге говорится об исторических событиях, происходивших в Китае во второй половине 20 века. Повествование ведётся то от лица расстрелянного зажиточного землевладельца, который перерождается разными животными и наблюдает за жизнью в родной деревне, то от лица сына его приемного сына (там ещё похлеще родственные связи есть). Для тех, кто боится запутаться в именах и отношениях между героями, в начале есть список действующих лиц и краткая справка.
На Симэнь Нао (это имечко землевладельца) не подействовал эликсир забвения, и он в каждом перерождении помнит свои предыдущие воплощения, но его в теле животных никто не узнаёт. И так он мается полный оборот колеса перерождений, пока не изгонит ненависть и страсти из сердца, в конце концов вновь становясь человеком.
В тексте присутствует и сам автор, но на вторых ролях: Мо Яня попеременно называют паршивцем и пройдохой, и он исполняет роль такого китайского трикстера - Сунь Укуна, царя обезьян: то сочинит издевательскую песню, то стащит недокуренную сигарету, то все переврет в своих рассказах.

Я в этой книге увязла: читала медленно, с трудом проползая вперёд, но и бросить не могла.

Роман галлюциногенный, созерцательный и печальный: колесо перерождений вертится, история Китая течёт, земля становится то общей, то снова частной, а свиньи цитируют Конфуция. Партийные склоки сочетаются с деревенскими байками, а кафкианские приключения главного героя на том свете оттеняют банальную иронию жизни.

Но все-таки такие книги читаются только тогда, когда ты этого искренне хочешь и изо всех сил впиваешься в текст, даже если он сопротивляется. Без желания познать непривычное и без уважительного отношения к чужому прошлому и ценностям можно дальше первых глав и не продвинуться.

Мне немного грустно, что я не так хорошо считываю китайский культурный код, поэтому увидела меньше смыслов, чем могла бы.

Я читала много, но сил писать про это не было. Если кратко по избранному:
⁃ «Лисьи броды» Старобинец - два да, винегрет, конечно, но я как раз этот салат больше всех-то и люблю
⁃ Бакунин - для избранных ценителей, с первых строчек есть риск почувствовать себя глупым и необразованным и отправиться нервно гуглить каждую упомянутую вещь
⁃ Газданов «Ночные дороги» - грустно, красиво, но с каким-то избыточным подростковым максимализмом, «Вечер у Клэр» мне больше понравился
⁃ учебник по отечественной музыкальной литературе 20 века - портал в мое прошлое, маленькую северную музыкальную школу рядом с церковью, к учительнице в смешной розовой кофточке. Познавательно, но местами пафосно.

Я прочитала «Библиотекаря» Елизарова, у которого премия «Русский Букер».

Книги никому не сдавшегося советского писателя могут менять сознание людей, библиотеки превращаются одновременно в секты и ОПГ, люди режут друг друга за возможность овладеть текстом и ощутить на себе его магическое воздействие.

С одной стороны, произведения забытого номенклатурщика Громова, содержащие разумное, доброе, вечное, и галлюциногенный эффект, который они оказывают на людей, - одновременно и хула на Советский Союз, и гимн ему. Но с другой стороны, Елизаров ещё наглядно продемонстрировал заражающий эффект текста. Или там дело не в книгах, люди сами по себе такие злые?

«Библиотекарь» напомнил мне пьесу Сорокина «Dostoevsky-trip», где герои сидят на книгах, как на наркотиках, и обсуждают свои приходы от текстов разных авторов.

Вообще, книга вроде стоящая, она написана хорошим языком, в ней есть смысл, попытка понять нашу ментальность, но мне постоянно казалось, что я все это уже читала. А ещё я, видимо, устала от крови, жестокости, поножовщины и беспросветной мути в литературе, хочется почитать что-то без русской тоски и наркоманского переосмысления убогой действительности.

Схватила с библиотечной полки мемуары Матильды Кшесинской, которую все знают по красиво снятому, но странноватому фильму Учителя.

Ожидала от книги будуарных историй и липких подробностей закулисья Императорского балета. Но в итоге шустрая Кшесинская написала скучноватую выверенную книгу, где методично перечислила где, когда, как, в чем и с кем она выступала - скорее хроника, чем дневник. Свою жизнь она приукрасила и вылизала: по этим мемуарам все ей были друзья, а не конкуренты, и никакие низменные страсти ее никогда не терзали. У меня по-прежнему есть подозрения, что она была очень незаурядной и явно имела, что рассказать, но решила оставить это при себе.

Если хочется почитать о России, которую мы потеряли, о блеске и нищете, о кутежах, интригах, мистике и скандалах, то нужно взять книгу князя Юсупова. Феликс пишет про то, как они отжигали на Островах у цыган, выпивали в задымлённых кабинетах с балетными, как жарко и весело может быть в сером консервативном Оксфорде, как он принимал короля в ванной и как его хотел украсть индийский махараджа. Может, привирает, но сейчас-то уже какая разница.

Князь знал толк в гулянках и заговорах - а ещё, как ни странно, в милосердии, неистощимом оптимизме и искренности. В общем, icon, одним словом.

«Наутро я проснулся с головной болью и обещал себе никогда опиума не курить. Обещать – обещал, а курить – курил»

«Однажды отправились мы с друзьями к цыганам, где выпил я более меры. Товарищи привезли меня в Захарьевское мертвецки пьяного, раздели и уложили. Вскоре после их отъезда я очнулся, однако не протрезвел. Потому очень разгневался, что все меня бросили, соскочил с кровати и в пижаме ринулся на двор. Солдаты-караульные, увидав, как кто-то бежит по снегу босиком в пижаме, бросились вдогонку. Поймали они меня с трудом. Но, когда меня узнали, громко захохотали и отвели к привратнику. Бег по снегу, однако, меня не отрезвил. Возвращаясь к себе в комнату, я ошибся этажом и попал в комнату генерала Воейкова, адъютанта и личного друга государя. Назавтра меня нашли на его письменном столе. Я спал сном праведника»

«Трудно определить, где кончается дружба и начинается любовь. Но дружба, любовь ли, главное в любом подлинном чувстве – взаимное доверие и самоотдача. А устанавливать, что можно, а что нельзя в отношениях двух существ, – глупость. По-моему, каждому – свое»

Создается впечатление, что в последнее время я читаю либо восточную литературу, либо русскую. Да так оно и есть) И на днях я закончила сборник рассказов Юкио Мисимы «Философский дневник маньяка-убийцы, жившего в средние века». Я не взяла ни его «Золотой храм», ни «Исповедь маски», потому что по привычке начинаю знакомство со странных и менее известных текстов.

Почти в каждом рассказе есть тема недостижимых идеалов и страданий за них, ужасных ошибок, разочарований и пути к покою. В конце герои традиционно любуются морем или горами, смиренно и философски принимают все, что с ними случилось, предоставляя читателю самому разбираться с вязким послевкусием от их растоптанных мечтаний и надежд.

Отдельно хочу поговорить о рассказе «Патриотизм». Исход понятен с первой строчки, поэтому вот сюжет: группа молодых военных поднимает мятеж за императора, а император, находящийся под влиянием действующей власти, велит войскам выступить против них.
Поручик Синдзи Такэяма не может идти против друзей и собственных представлений о чести, но вместе с тем не готов нарушить приказ. Он и его жена-красавица Рэйко убивают себя.

Читать это стоит только тем, кто уверен в своей психологической устойчивости - детально описанную сцену харакири ты чувствуешь буквально всем телом. При этом жутко то, как проникновенно пишет Мисима, и ты неизбежно очаровываешься силой духа офицера и Рэйко, их верностью своим взглядам и друг другу. Но с другой стороны, упивание собственным поступком делает из него скорее эстета-подражателя, чем человека чести.

А ещё это рассказ о любви и супружеских отношениях, неожиданно чистых, доверительных, полных взаимного уважения. Но те, кого это нервирует, осторожно: женщина здесь воплощает патриархальный идеал, весь смысл для нее сосредоточен в муже, его принципы - это и ее принципы. Но учитывая время и японское представление об образцовой жене, это выглядит органично: персонажи воплощают героев эпохи.

Образ Рэйко позволяет показать две противоположные силы, управляющие человеком: Эрос (влечение к любви) и Танатос (влечение к смерти). Но в случае «Патриотизма» они становятся частями одного целого, не противоборствующими, а гармонично сосуществующими.

Я почитала отзывы в интернете и поняла, что люди логично поделились на две кучки: те, кто одобряет и понимает его поступок, и те, кто считает, что он идиот и все это блажь. И я даже не знаю, за кого из них мне страшнее.

В конце концов, таким был и сам Мисима - верным императору, очарованным самурайскими идеалами. Он, как и его герой, поднял мятеж и совершил ритуал харакири.
Он знал, как это будет, он прожил это вместе с поручиком Синдзи Такэямой. «Патриотизм» словно написанный им сценарий собственной жизни, воплощение которого он ждал с готовностью и предвкушением.

Но я бы сказала, что «Вишневый сад» еще и о том, как мы цепляемся за материальное, считая его воплощением сути и смысла своей жизни. И не сказать, что это неправильно. В вишневом саду - кровь и кости предков Раневской, ее мертвый сын, ее молодые годы.

Все люди одинаковы. Раневская, болезненно вглядывающаяся в вишневые цветы - это Скарлетт О’Хара, зажавшая в кулаке песок Тары, старик Ван Лун, сжимающий слабыми пальцами вскормившую его ненаглядную землю. Но ностальгическое переживание Раневской пассивно, она не из тех людей, которые будут сражаться до последнего - она становится свидетельницей гибели своего дома и смиренно покидает его.

Чехов считал это комедией, хотя многие ставили его пьесу как драму. Я думаю, что Чехов прав, и это все в какой-то степени смешно. Просто то, что человек смеется, вовсе не значит, что ему весело.