Создается впечатление, что в последнее время я читаю либо восточную литературу, либо русскую. Да так оно и есть) И на днях я закончила сборник рассказов Юкио Мисимы «Философский дневник маньяка-убийцы, жившего в средние века». Я не взяла ни его «Золотой храм», ни «Исповедь маски», потому что по привычке начинаю знакомство со странных и менее известных текстов.

Почти в каждом рассказе есть тема недостижимых идеалов и страданий за них, ужасных ошибок, разочарований и пути к покою. В конце герои традиционно любуются морем или горами, смиренно и философски принимают все, что с ними случилось, предоставляя читателю самому разбираться с вязким послевкусием от их растоптанных мечтаний и надежд.

Отдельно хочу поговорить о рассказе «Патриотизм». Исход понятен с первой строчки, поэтому вот сюжет: группа молодых военных поднимает мятеж за императора, а император, находящийся под влиянием действующей власти, велит войскам выступить против них.
Поручик Синдзи Такэяма не может идти против друзей и собственных представлений о чести, но вместе с тем не готов нарушить приказ. Он и его жена-красавица Рэйко убивают себя.

Читать это стоит только тем, кто уверен в своей психологической устойчивости - детально описанную сцену харакири ты чувствуешь буквально всем телом. При этом жутко то, как проникновенно пишет Мисима, и ты неизбежно очаровываешься силой духа офицера и Рэйко, их верностью своим взглядам и друг другу. Но с другой стороны, упивание собственным поступком делает из него скорее эстета-подражателя, чем человека чести.

А ещё это рассказ о любви и супружеских отношениях, неожиданно чистых, доверительных, полных взаимного уважения. Но те, кого это нервирует, осторожно: женщина здесь воплощает патриархальный идеал, весь смысл для нее сосредоточен в муже, его принципы - это и ее принципы. Но учитывая время и японское представление об образцовой жене, это выглядит органично: персонажи воплощают героев эпохи.

Образ Рэйко позволяет показать две противоположные силы, управляющие человеком: Эрос (влечение к любви) и Танатос (влечение к смерти). Но в случае «Патриотизма» они становятся частями одного целого, не противоборствующими, а гармонично сосуществующими.

Я почитала отзывы в интернете и поняла, что люди логично поделились на две кучки: те, кто одобряет и понимает его поступок, и те, кто считает, что он идиот и все это блажь. И я даже не знаю, за кого из них мне страшнее.

В конце концов, таким был и сам Мисима - верным императору, очарованным самурайскими идеалами. Он, как и его герой, поднял мятеж и совершил ритуал харакири.
Он знал, как это будет, он прожил это вместе с поручиком Синдзи Такэямой. «Патриотизм» словно написанный им сценарий собственной жизни, воплощение которого он ждал с готовностью и предвкушением.

Но я бы сказала, что «Вишневый сад» еще и о том, как мы цепляемся за материальное, считая его воплощением сути и смысла своей жизни. И не сказать, что это неправильно. В вишневом саду - кровь и кости предков Раневской, ее мертвый сын, ее молодые годы.

Все люди одинаковы. Раневская, болезненно вглядывающаяся в вишневые цветы - это Скарлетт О’Хара, зажавшая в кулаке песок Тары, старик Ван Лун, сжимающий слабыми пальцами вскормившую его ненаглядную землю. Но ностальгическое переживание Раневской пассивно, она не из тех людей, которые будут сражаться до последнего - она становится свидетельницей гибели своего дома и смиренно покидает его.

Чехов считал это комедией, хотя многие ставили его пьесу как драму. Я думаю, что Чехов прав, и это все в какой-то степени смешно. Просто то, что человек смеется, вовсе не значит, что ему весело.

«Лягушки» Мо Яня гораздо проще для восприятия, чем «Устал рождаться и умирать».

Тетушка главного героя - акушер-гинеколог, и в Китае во время политики «одна семья - один ребенок» она по распоряжению свыше насильно отводит женщин на аборт.

На обороте книги написано, что «история Ван Синь - рассказ о том, что бывает, когда идешь на компромисс с совестью. Переступаешь через себя ради долга». Но я думаю, тут дело не в преступлении и наказании, грехе и расплате, хотя эти мотивы и есть. Суть не в том, что тетушка пошла против себя и своих принципов, прогнувшись под государство. Проблема именно в попрании универсального закона.
Тетушка провинилась не потому, что не отстояла свои идеалы, у нее в процессе никакой особенной нравственной борьбы и не было. Она нарушила естественный порядок вещей.

Надо учитывать, что несмотря на образованность Мо Яня, его знакомство с западными ценностями и мировой литературой, он все же китаец и думает как восточный человек. То есть у него нет категории греха в нашем представлении. Не почитаешь отца и предков? Ну, поздравляю, потеряешь лицо, испортишь карму и переродишься камнем. Грех - это дисгармония, а еще вещь социальная, человеческая ошибка, приносящая вред обществу.

То есть это не рассказ о проступке, сделке с совестью и раскаянии. За любым преступлением последует наказание, но главное здесь - нарушение равновесия и закономерная плата, а не процесс нравственных терзаний. Нюйва слепила первых людей из глины, а тетушка в старости лепит фигурки детей, которых убила в утробе.

Она хочет стереть кровь с рук, успокоить себя, заплатив глиняными человечками за отнятые жизни, восполнив украденное у мира. Может, множество удачно принятых родов перевесят число загубленных жизней, и чаша весов склонится в другую сторону?

Я много читала о Большом терроре: классического Солженицына, неунывающую несгибаемую Гинзбург, пронзительного Рыбакова и сурового Шаламова.

И вот я решила сходить в книжный клуб, где участники договорились прочитать «Факультет ненужных вещей» Домбровского. Такой увесистый том со всем набором «качественной книги»: язык, интертекстуальность, многоплановость. К тому же, автор писал о том, что сам пережил, поэтому давать этому оценку стоит очень осторожно.

Но книга оказалась не по мне. Она хорошая, наполненная, просто что-то не то.

Резюме:

⁃ скомканность в начале, видимо, должна отдавать кафкианским «Процессом», когда непонятно за что и зачем, но мне ничем не отдавало

⁃ параллели с Евангелие? Иисус Христос, Понтий Пилат, несправедливый суд? Текст в тексте на основе библейского сюжета? И все это на фоне тоталитарного режима, преследования творческого человека? Здравствуйте, Булгаков. Только если у Булгакова роман одновременно глубокомысленный, смешной, печальный и в целом ювелирный, то здесь это как-то топорно

⁃ мне понравилось описание жизни в Казахской ССР - я чувствовала и дневной зной, и духоту рынков, видела ушлых торговцев, увлеченных археологов и древние сокровища

⁃ понравилось выражение «студент факультета ненужных вещей», захотелось так в шапку профиля запрещенной соцсети себе написать

Но я поняла, что раздражало меня больше всего: я люблю стойкость, смех сквозь слезы, истории о сильных духом людях, но я не люблю чрезмерно идеалистический жизнеутверждающий пафос, постоянные пассажи о величии и непобедимости личности: аура атланта, который все пытается расправить плечи.

Если составлять топ-3 не совсем уж очевидных книг о сталинских репрессиях и их последствиях, то вот мой:

1. «Дети Арбата» Рыбакова
2. «Софья Петровна» Чуковской
3. «Верный Руслан. История караульной собаки» Владимова

А у Ахматовой вот это стихотворение, отрывок из «Реквиема», на мотив детской считалочки, и оттого ещё более жуткое.

Тихо льется тихий Дон,
Желтый месяц входит в дом.
Входит в шапке набекрень,
Видит желтый месяц тень.
Эта женщина больна,
Эта женщина одна.
Муж в могиле, сын в тюрьме,
Помолитесь обо мне.

Недавно были опубликованы лонг-листы литературных премий.

А я вообще стараюсь следить за современной литературой, щупаю пульс века. И поэтому решила прочитать что-то из лонг-листа премии «Лицей» - она выдается молодым российским авторам.

Я выбрала одну из самых обсуждаемых блогерами книг - «Год порно» Мамаева-Найлза. Название, конечно, уже улет и сплошной кликбейт.

Очень сложно сказать, понравился мне этот роман или нет.

Сначала слегка сводило зубы от претенциозности и интеллектуальных понтов.

Главный герой, Марк, живет в Йошкар-Оле, он лингвист, но работает в кофейне и занимается переводом порно. Он читает Вулфа и Вальтера Беньямина, сетует на несовершенство окружающего мира и его, разумеется, никто не понимает. Такие разговорчики я слышала и в курилке Вышки.

Марк выделяет себя среди других, не вписывается ни в одну социальную группу, но при этом он довольно скучный и не особо харизматичный, чтобы своей необычностью привлекать. В общем, не Печорин, чтобы его томные монологи о ненависти к миру будоражили.

Но с другой стороны, он вроде и сам это понимает.

Я до сих пор не уверена, любуется автор своим героем или просто отстраненно вскрывает его и изучает.

Марк довольно несуразный, все, что в нем есть - недостаточное, неполное, неяркое, и на последнего героя из песни Цоя и знаменитого «лишнего человека» он не тянет.

А еще язык. Мне ли не знать, что редкие витиеватые обороты вроде «ночь облепила тело» рождаются от желания повыделываться, а не от творческой наполненности? Местами автор уходит в поэтичность, а потом вдруг вбрасывает охапку молодежных словечек вроде «зафакаплен», чтобы потом больше никогда к ним не вернуться.

В роман вроде как пытается втиснуться тема самоопределения, самопознания и принятия, но она влезает еле-еле, только кусочек виднеется.

Несмотря на название книги, секса там почти нет: он вроде бы везде, но абсолютно лишен своего значения, герои все никак не могут нормально им заняться. Секс одновременно обесценен и обыден, каждое дело с ним связано напрямую или косвенно. Он из сакрального перешел в разряд бытового, поэтому окружает со всех сторон, но не может увлечь.

То, что происходит в «Годе порно», мне очень понятно: абьюзивные отношения, из которых не удается вытащить подругу, талантливые люди с высшим образованием, которые вместо фестивальных фильмов переводят второсортную эротику, вечный конфликт отцов и детей, замершие уголки России. Такой классический зумерский роман, вроде даже и неплохой.

И вывод вроде хороший, про сходства, а не про отличия. Про принятие. Но как-то все очень вроде.

Нужно какое-то заключение, да?

Думать об этой книге мне понравилось больше, чем читать ее.

А еще снобизм, конечно, некоторым идет и иногда вполне оправдан, но его все-таки лучше скрывать. В первую очередь мне.

Я прочитала еще одну современную российскую книгу - «Комнату Вагинова» Антона Секисова.

Довольно бодренькая нуарная история о петербургской коммуналке, ее странноватых жителях и преступлении. Потому что, как мы знаем, петербургские коммуналки очень располагают к совершению преступлений.

«Комната Вагинова» приправлена отсылками к культуре Серебряного векам и аллюзиями на все романы о Петербурге. Вагинов - писатель и поэт 20 века, забытый как читателями, так и, судя по всему, университетскими программами, потому что мы о нем на учебе ни разу не говорили. А теперь мне хочется его почитать!

Главный герой «Комнаты Вагинова» - это, конечно, Петербург.

Петербург вообще красит любой роман, а его самого почти ничего не может испортить. Он как привлекательный человек: вот сделали красивому человеку жуткую прическу, с какой стороны ни глянь - со всех не очень. Но потом приглядываешься, вздыхаешь и понимаешь, что ладно, бог с ним, все к лицу подлецу.

Петербург вдыхает в «Комнату Вагинова» холодную жизнь, каменной горгульей оставляет следы на покрытом снегом льду канала Грибоедова, вскрикивает голосами торгашей на Апрашке, сияет куполом Никольского
собора. Он засасывает и затягивает, как и положено болоту, очаровывает остатками имперской роскоши, завораживает контрастами - шикарные дворцы, мрамор, позолота и жуткие дома с выбитыми стеклами, прикрытые старыми газетами прорехи.

В честь моей нежной привязанности к Петербургу представляю маленький и спонтанный список книг, где фигурирует этот город!

- «Петербург» Андрей Белый

Это очень тяжело читать)) Но в процессе ты втягиваешься, начинаешь получать изощренное удовольствие и в итоге остаешься восхищен.

- «Слабое сердце» Федор Михайлович Достоевский

Далеко не самое известное его произведение и не самое сильное, но пронзительное. И Петербург тут прекрасен.

- «На берегах Невы» Ирина Одоевцева

Книга воспоминаний поэтессы Ирины Одоевцевой, хроника жизни Петербурга-Петрограда начала неведомого двадцатого века.

Судя по статистике и рейтингам, все сейчас перечитывают антиутопии и, в основном, конечно, Оруэлла и его «1984». Вкусы, как фломастеры, все разные, к тому же о них не спорят, но мне, разумеется, хочется рассказать о своих.

Я в радикальном и полном иллюзий пубертате начала читать антиутопии, и первой книгой был «451 градус по Фаренгейту», потому что моя мама нежно любила и любит Брэдбери. И я к нему прикипела с первых строк и по-прежнему очень трепетно отношусь к этому роману (тем более там еще и про сохранение литературного наследия, эх).

Потом уже был «1984», который мне показался скучноватым, и «Скотный двор» - пободрее и поинтереснее. «О дивный новый мир» вообще буквально перевернул мое восприятие, мне казалось, что это самый точный взгляд на будущее и проблемы человечества.

Замятина мы читали в школе, и он был просто жутким отстоем по сравнению с другими авторами в этом жанре для меня. Я ругалась, нудно продиралась сквозь дебри текста и радовалась, что книга относительно тоненькая.

Сейчас я считаю, что «Мы» - одна из лучших антиутопий, потому что там как будто каждое слово пронзительное, и дело даже не в сюжете и идее, а именно в этих острых предложениях. Если Оруэлл, Хаксли, Брэдбери - это картина, то Замятин - набросок грифельным карандашом. Вроде кажется проще, но ловко ухватывает и запечатлевает суть.

К тому же он написал «Мы» в 1921 году, и тут дело даже не в том, что Замятин был первым, а в том, что это слишком рано для антиутопий. 20-е годы - это время для утопий, для книг в стиле «мы в будущем станем великими и равными, сотрем границы, все будут питаться солнечным светом, и наука приведет нас к небывалой славе» и прочее. В это время романы и поэмы создаются в какой-то истерической эйфории от технического прогресса и революционных перемен.

Но не то чтобы этого не было раньше: люди как будто на протяжении всей истории от утопий шли к антиутопиям и обратно.

Пелевин - это как айфон: выходит регулярно, учитывает изменения в мире, ты его каждый раз хочешь купить, но на самом деле понятия не имеешь, зачем он нужен. Обязательный атрибут современного человек: новый айфон выйдет в сентябре, и новый Пелевин выйдет в сентябре. Будешь брать?

К Пелевину я отношусь неоднозначно: мне очень нравятся одни его книги, умеренно бесят другие, при этом я уважаю его как писателя и человека, умеющего очень точно ухватить, о чем будут рады почитать в данный момент люди: о гражданской войне, о гламуре, об эзотерике? И, конечно, меня привлекает его фантазия, работоспособность, производительность и таинственность. Но при этом я не ярая поклонница и не бросаюсь скупать каждый его роман, чтобы нервно прижимать к груди и восхищенно закатывать глаза.

На досуге я решила почитать его не новый и, как мне кажется, малоизвестный сборник «Колдун Игнат и люди».
Мне понравился. Тут Пелевин ещё бодро весел, глумлив, загадочен, больно колет и точно пишет. Иронично, и легко читается.

После четырех лет филфака редкой книге удается забраться в мое очерствевшее сердце. Но это получилось у «Седьмой функции языка» французского писателя Лорана Бине.

Ролана Барта, философа, семиотика и литературоведа, убивают из-за рукописи лингвиста Романа Якобсона, в которой содержалась информация о таинственной магической седьмой функции языка. Грубоватый простоватый комиссар Байяр со своим помощником, стеснительным лектором Симоном Херцогом, должен понять, кто это сделал и где искать эту самую рукопись.

Если вы не в теме лингвистики, семиотики и делишек интеллектуальной элиты Франции второй половины двадцатого века - то слава богу, эту книгу можно читать просто как едкий детектив с погонями, взрывами и лихими гулянками.

Если в теме - сочувствую, но зато тогда читать будет очень весело и интересно.