иногда, когда я гуляю в наушниках по городу, я закрываю глаза и шагаю наугад. надеясь, что я ни в кого не врежусь и, конечно, что никто не врежется в меня.
я с тобой такая же.
как пришибленная.
в ушах только твой голос, перед глазами твое красивое лицо.
и полное хуй-его-знает-куда-я-иду.
я с тобой такая же.
как пришибленная.
в ушах только твой голос, перед глазами твое красивое лицо.
и полное хуй-его-знает-куда-я-иду.
моя сестра наконец-то приехала в питер, и мы нагуляли 30 тысяч шагов в первый же день.
у моей первой влюбленности татуировка колючей проволоки, набитая чуть ниже линии роста волос.
у нее глаза цвета металла и улыбка как циркулярная пила.
она смеется звуком выстрела, и у меня подкашиваются ноги. стреляет холостыми, но не вздрагивать все равно не получается.
она как-то сказала, что набьет мое имя под ключицей, а я не поверила, пошутила в ответ. она никогда не говорила серьезно. легче смеяться как можно громче — громче нее, громче всех ее выстрелов — чем сказать ей прямо в глаза, что нихуя здесь смешного.
я как-то услышала в одной песне макулатуры строчку “я шавка, что тоскует по ласкам никогда не виданных рук” и подумала гав-гав-гав. я раньше влюблялась в людей, которые таскали меня за тугой ошейник. держали так крепко, что я в один момент даже перестала тянуть. просто шла рядом.
моя любовь — как команда “сидеть”. моя любовь — как сорванный лай, бестолковый, врезающийся в необработанные стены будки. моя любовь — как таблетка снотворного, подброшенного в корм.
я смирная, когда ты просишь. я бешеная, когда ты нуждаешься в других. я голодная до твоей руки на моей макушке и мягкого “хорошая девочка”.
у моей первой влюбленности татуировка веточки цветущего дерева на задней стороне шеи. венок для выкопанной мне могилы. я ложусь в нее безропотно, пока ты бросаешь комья грязи и хохочешь, когда попадаешь нечаянно в лицо. я открываю рот. я проглатываю.
главное, не останавливать тебя. главное, не показывать, что я против. поцелуй меня и оттолкни прочь. признайся в ответной симпатии и пошли меня нахуй. я буду смеяться над собой громче тебя.
я все еще ищу привкус металла во взгляде каждого встречного.
у нее глаза цвета металла и улыбка как циркулярная пила.
она смеется звуком выстрела, и у меня подкашиваются ноги. стреляет холостыми, но не вздрагивать все равно не получается.
она как-то сказала, что набьет мое имя под ключицей, а я не поверила, пошутила в ответ. она никогда не говорила серьезно. легче смеяться как можно громче — громче нее, громче всех ее выстрелов — чем сказать ей прямо в глаза, что нихуя здесь смешного.
я как-то услышала в одной песне макулатуры строчку “я шавка, что тоскует по ласкам никогда не виданных рук” и подумала гав-гав-гав. я раньше влюблялась в людей, которые таскали меня за тугой ошейник. держали так крепко, что я в один момент даже перестала тянуть. просто шла рядом.
моя любовь — как команда “сидеть”. моя любовь — как сорванный лай, бестолковый, врезающийся в необработанные стены будки. моя любовь — как таблетка снотворного, подброшенного в корм.
я смирная, когда ты просишь. я бешеная, когда ты нуждаешься в других. я голодная до твоей руки на моей макушке и мягкого “хорошая девочка”.
у моей первой влюбленности татуировка веточки цветущего дерева на задней стороне шеи. венок для выкопанной мне могилы. я ложусь в нее безропотно, пока ты бросаешь комья грязи и хохочешь, когда попадаешь нечаянно в лицо. я открываю рот. я проглатываю.
главное, не останавливать тебя. главное, не показывать, что я против. поцелуй меня и оттолкни прочь. признайся в ответной симпатии и пошли меня нахуй. я буду смеяться над собой громче тебя.
я все еще ищу привкус металла во взгляде каждого встречного.
5
самое страшное и прекрасное это то, что все в наших с тобой руках.
но через вневременное я всё-таки мыслю любовь, а не смерть.