Она появилась на пороге словно ураган. Она не кричала, не метала молнии, и все же ярость, напряженная, наэлектризованная, ощущалась в каждом ее шаге. Словно приближение грозы, вкрадчиво грохочущей где-то вдалеке, а затем все ближе, ближе.

Со всех сторон к ней бросились черные тени, взметнули полы плаща, скрывающего ее всю, с головы до ног, и она подняла палочку. Было сложно воспроизвести в голове хотя бы одно светлое воспоминание, но магия ее была столь сильна, что белоснежная фигура орлицы все же сорвалась с кончика палочки, взмыла под потолок и осветила помещение слабым серебристым сиянием.

Тени отступили, не переставая тянуть к ней свои костлявые эфемерные руки. Она медленно двинулась вперед, не обращая на них внимания, лишь хватаясь мысленно за воспоминание.

Младенец на ее груди. Крошечный, хрупкий, названный в честь самой яркой звезды на небосводе.

Ее Сириус, который бежит к ней в объятия с широкой улыбкой, в которой не хватает пары молочных зубов. Ее Сириус, который привстает на цыпочки и осторожно заглядывает в кроватку, боясь разбудить мирно посапывающего младшего брата. Ее Сириус, который запирается с Регулусом в детской и читает ему сказки Барда Бидля под светом палочки.

Ее Сириус, который возвращается из Хогвартса в гриффиндорском галстуке. Ее Сириус, который теперь смотрит на нее только исподлобья, недоверчиво, враждебно. Ее Сириус, на котором она впервые использует непростительное. Ее Сириус, с красным пятном от пощечины на скуле и опухшими от слез глазами, покидающий дом на площади Гриммо навсегда.

Она думала, что никогда больше его не увидит. Образ шестнадцатилетнего мальчика, прижимающего ладонь к горящей щеке, отпечатался на внутренней стороне ее век. Пять лет прошло с этого момента, и вот она здесь.

А Сириус перед ней — повзрослевший и в то же время такой крошечный за этой тяжелой решеткой, в огромной камере.

И воспоминания все — сплошь болезненные, пронизанные ее собственными ледяными приказами и упрямыми ответами сына. Патронус бледнеет под тяжестью отчаяния. Орлица напоследок взмахивает широкими крыльями и исчезает. И ее, и хозяйку Патронуса охватывает темнота. Дементоры налетают на нее со всех сторон. Костлявые пальцы вцепляются в накидку и тянут, царапают, уносят прочь.

Капюшон сползает с ее лица, и впервые за долгое время Вальбурга и Сириус смотрят друг другу прямо в глаза. Их разделяют всего несколько шагов, стоит протянуть руку — и прикоснешься. И Вальбурге кажется, что Сириус действительно тянет и что-то кричит ей охрипшим голосом.

Но только видит Вальбурга не его, а маленького мальчика, бегущего ей навстречу и сияющего улыбкой, в которой не хватает пары молочных зубов. Она знает только такого Сириуса — не преступника, обвиненного в том, чего он не совершал.

Нет, нет, нет, нет. Ее Сириус не способен на предательство. Она знала об этом с того самого момента, когда Распределяющая шляпа коснулась темноволосой макушки и гордо прокричала: «Гриффиндор!» А возможно, гораздо раньше.

Конечно, ей не дали его забрать. Не дали сказать ни слова, даже попрощаться. Ее, вопящую от гнева и бессилия, выволокли прочь, и фигура в черном балахоне склонилась над ее лицом, вытягивая последние обнадеживающие мысли, едва ли не опустошая ее до смерти. Какой бы могущественной ведьмой она ни была, использовать Патронус, основанный на светлых воспоминаниях, казалось невозможным рядом с Сириусом.

Она никогда не любила его достаточно, чтобы суметь спасти.

Позже, гораздо позже Вальбурга впадет в безумие от осознания потери всех, кто был ей так дорог.
Позже, гораздо позже Сириус решит, что в тот вечер появившаяся в Азкабане мать была всего лишь очередным наваждением.
🖤 #createdbypoly

🌟 🖤 :: конечно, между василисой и сашей (дочки сероволков) сильнейшая связь, но я хочу видеть больше хэдканонов про настоящее сестринство.

делить общую спальню в детском доме — совсем не то же самое, что делить одну комнату в новой квартире, в новой семье, только на них двоих. я хочу увидеть сашу, уставшую от гиперактивности младшей сестры. я хочу увидеть василису, прячущую вещи саши, а потом с самодовольным лицом наблюдающую за ее растущим гневом. я хочу увидеть сашу, которая сбегает из дома, потому что ощущает себя обделенной и не получающей достаточного количества внимания. я хочу увидеть василису, время от времени желающую остаться единственным ребенком в семье.

я хочу увидеть их, кричащих друг на друга, ломающих чужие вещи, нарочно съедающих в одиночку еду, оставленную для них двоих, игнорирующих друг друга неделями, делающих больно своими словами, потому что они точно знают, в какое место бить.

и я хочу увидеть василису, неосознанно копирующую стиль саши и глядящую на нее с восхищением. я хочу увидеть сашу, которая копит карманные деньги, чтобы сделать василисе лучшие подарки на новый год и день рождения. я хочу увидеть их, утешающих друг друга в тяжелые моменты, помогающих сделать школьную домашку, организовывающих планы только для них двоих, хранящих совместные секреты, в некоторых случаях похожих как две капли воды, а в других — кажущихся совершенно разными.

я хочу увидеть взаимодействия сестер со всеми счастливыми моментами и непониманием между ними.

🖤🖤 :: будучи ребенком, лили была ужасно разочарована, когда попала в хогвартс и узнала, что даже с помощью магии она не может избавить животных от эксплуатации, очистить океан от пластика и остановить разрушительные для природы производства.
[ ✶ 🖤 ]
пока не встретила пандору, которая также страдала от экотревожности, но убедила лили в том, что маленькими шажками вместе они смогут изменить этот мир к лучшему.

🖤 Лидия Зиновьева-Аннибал «Тридцать три урода»

— выпущенная в 1907 году и сразу запрещенная цензурой, эта повесть стала первым художественным текстом о сапфичной любви в русской литературе.

меня каждая строчка в этой книге наполнила чувством до краев, настолько, что дышать стало больно, так тесно в грудной клетке, а потом испила, опустошила, забрав нечто большее, чем я раньше обладала безраздельно. здесь боль, вырывающая сердце из груди, здесь жестокое молчание, здесь беспомощное хватание воздуха губами, но вместо вдоха — губы чужие, мягкие как лепестки и грубые как металл.

📔 :: «вера меня делает. мне кажется, что я становлюсь красивой оттого, что она меня видит. это делает меня такою спокойною, уверенною и легкой в то же время.»

здесь отчужденность и сила, здесь попытка вырваться и тут же смирение, опущенные голова и плечи, здесь страсть, и нежность, и любовь. любовь настоящая, с ударами под дых, с боготворением, с поникшими уголками губ, с удовольствием в произношении имени, со звенящей пустотой в уходящем шаге.

искусство любви или любовь к искусству, к человеку, который этим искусством сам становится. все близко, все знакомо. и отказ от помолвки, и раздор с разочарованной в выборе бабушкой, и дорогие подарки на последние деньги, и нежелание ни с кем делиться только своим, личным. необходимость сохранить мгновение, сохранить красоту нетронутой.

и невозможность. получается уродливо. даже увиденное глазами художника, нарисованное рукою творца.

🖤 :: «тридцать три любовницы. тридцать три царицы. там все не я, потому что в тебе я вся. и больше нигде меня нет.»

тридцать три урода — сама героиня, изображенная на тридцати трех холстах, но так непохоже, неузнаваемо, не так, как видит ее возлюбленная. концовка мною прочитана как избавление наконец от этого тяжелого взгляда, определяющего, что именно красиво, а что нет. любовь, когда-то заботливая, теперь разбивающая, вредящая, беспощадная.

это про пользование и про абьюз, а не про свет в родных глазах. теперь любовь — это честный взгляд напрямую, в зеркало. наконец-то ценность и красота в самой себе, в бережном отношении к своему телу и душе. читать об этом пути от неправильности до борьбы за любовь, от зависимости к освобождению в формате личного дневника — что-то невероятное.

эта повесть — откровенность, и я ее почувствовала от первой буквы и до завершающей точки.
🖤 #booksbypoly

🤩 istanbul, türkiye | O4.O9

— мы ужасно устали, наш рейс задержали, мы ехали на метро почти 3 часа и только-только добрались до отеля, но все равно зашли по пути в starbucks, чтобы купить оверпрайснутый кофе на последние разменянные лиры
🤩 #tripsbypoly