— А я сегодня говорила с птицей! — восклицает вихрь рыжих кудрей, взлетая за обеденный стол.

Разумовский едва успевает повернуться к Василисе, как слова поражают его, словно сердечный приступ, словно молния, ударившая в самую макушку. Пальцы разжимаются, их сковывает дрожь, а стакан, который он держал, падает на пол и разлетается тысячей осколков.

Сергей тут же отворачивается, глаза жмурит, мысленно умоляет — прошу, помоги, зайди на кухню прямо сейчас, скажи что-нибудь. А сам в столешницу вцепляется, чтобы не рухнуть прямо здесь, и ноги судорогой сводит, и на лице выражение животного ужаса.

Даже не видя девочек перед собой, он знает — Саша сейчас глядит ему в спину проницательным и немного испуганным взглядом, Васька непонимающе хмурится, открывает рот, чтобы спросить — и:

— Пап, что-то случилось?

Прошу, помоги, прошу, помоги, прошу, помоги.

Олег точно обладает телепатией. Никак по-другому не объяснить, почему он всегда появляется, когда Сереже это как воздух необходимо. Заходит бесшумно, двигает стул, говорит своим слегка сиплым голосом — да так спокойно, будто и не волнуется вовсе:

— Все хорошо, солнышко. Рассказывай дальше.

И Васька рассказывает. Болтает что-то о том, как она залезала на дуб на школьном дворе и подражала сердито вопящей на нее вороне. Саша молчит, как всегда, но Разумовский знает — она сейчас смотрит на сестру своим насмешливым взглядом и слегка качает головой.

Ужас потихоньку отступает. Убирает свои когти прочь от сережиного горла, только дышать легче не становится. Он бесшумно выскальзывает из кухни, прячется в ванной. Включает напор воды посильнее, чтобы дети не услышали, как он носом тихо шмыгает. Сам смотрит вникуда, и каждая мышца в теле напряжена до предела, а руки все трясутся и трясутся, никак не остановятся.

Олег приходит через несколько минут, когда дослушивает историю до конца, подметает осколки и разогревает девочкам еду. Олег самый лучший человек в этом мире. Но Сергей никак не может в глаза ему посмотреть, каждый раз невыносимо свою беспомощность демонстрировать. А еще страшно, так страшно узнать, что Олег прямо сейчас думает о шрамах под своей футболкой, о неделях после, проведенных на грани безумия, с привкусом отчаянных извинений и непомогающих таблеток на языке. В голове только эти воспоминания при страшном слове «Птица» крутятся.

Олег подходит ближе, обнимает, позволяет стыдливо уткнуться лицом в свою грудную клетку.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — голос хриплый, почти шепот. Олег уже никогда не сможет говорить как прежде, и Сергей винит, винит, винит себя в этом бесконечно. — Но все это давно осталось в прошлом. Ты не навредишь девочкам, Сереж. Ты их слишком сильно любишь, чтобы сделать это.

Я и тебя любил — крутится на языке, и нос утыкается как раз в пространство рядом со шрамом от пули. Хочется пробраться холодными пальцами под футболку, погладить неровность, чтобы еще раз напомнить себе — ты не заслужил Олега, ты не заслужил девочек, ты не заслужил жить эту жизнь дальше как ни в чем не бывало.

Сергей не верит олежиным словам. Но чувствовать нежность эту болезненную больше не может. Прощения ему нет за проявленную слабость, что тогда, что сейчас. И он поднимается на ноги, идет на кухню, слушает заново восторженный рассказ Васьки, смеется сначала натянуто, а потом уже по-настоящему, искренне.

Но в сердце пускает корни, крепнет, вверх вытягивается свежий росток страха за обеих дочек. Что, если он не сумеет их защитить? Что, если от самого себя?

#createdbypoly

«что, если друзья меня тайком ненавидят?»

а что, если они упоминают твоё имя в молитве перед сном? что, если они слышат песню, и она напоминает им о тебе? что, если в трудные дни они закрывают глаза, и им придают сил воспоминания о времени, проведенном с тобой? что, если они всматриваются в твоё лицо, чтобы понять, как ты себя чувствуешь, потому что они искренне о тебе беспокоятся? что, если они слушают твои истории? что, если они улыбаются, когда ты первой им пишешь? что, если–

tmb: feliz-navidad