Без договора с реальностью
Время от времени я возвращаюсь к одной мысли.
Мне кажется, большую часть жизни мы взаимодействуем не столько с реальностью, сколько с собственным представлением о ней.
Это представление складывается из детства, воспитания, книг, фильмов, окружающих людей, социальных сетей и собственного опыта. Постепенно внутри каждого из нас формируется ответ на вопрос: каким должен быть мир.
Должны ли люди быть справедливыми.
Должен ли труд приносить заслуженный результат.
Должны ли отношения складываться определенным образом.
Должна ли жизнь вознаграждать старания.
Со временем эти представления перестают быть ожиданиями и становятся внутренними законами, по которым, как нам кажется, должна существовать реальность.
Но мир об этом ничего не знает.
Самые болезненные моменты жизни, как мне кажется, связаны не столько с самими событиями, сколько с тем, что реальность перестает совпадать с нашей внутренней картиной мира.
Чем больше этот разрыв, тем сильнее внутреннее сопротивление. Мы страдаем не только от произошедшего, но и от мысли, что этого не должно было произойти.
Наверное, именно это несоответствие между внутренней моделью мира и самим миром способно причинять человеку одну из самых глубоких душевных травм.
Ребенок появляется в мире, где его основные потребности удовлетворяются почти автоматически. Самый первый опыт отношений с миром неизбежно связан с ощущением, что мир откликается на твои потребности.
Но взросление начинается тогда, когда человек обнаруживает: большой мир устроен иначе.
Он ничего не обещал.
Он не обязан быть справедливым.
Он не обязан соответствовать нашим ожиданиям.
Он вообще не обязан складываться по заранее написанному сценарию.
Чем дольше внутри живет убеждение, что жизнь должна соответствовать нашим представлениям, тем болезненнее оказывается каждая встреча с реальностью.
Долгое время мне казалось, что решение - просто меньше ожидать.
Но потом я понял, что это тоже крайность.
Если отказаться от мечты, вместе с разочарованиями исчезают вдохновение, азарт и желание двигаться вперед.
Проблема, кажется, не в мечтах.
Проблема возникает тогда, когда мечта незаметно превращается в требование.
Наверное, психологическая зрелость начинается не тогда, когда человек перестает мечтать, а тогда, когда перестает считать свою мечту договором с реальностью.
Мечта задает направление.
Но она не гарантирует, каким окажется путь.
Мы можем выбирать свои действия: учиться, создавать, ошибаться, менять решения, начинать заново.
Но мы не можем полностью управлять обстоятельствами, другими людьми, временем или случайностью.
И, возможно, свобода начинается не тогда, когда мы научились все контролировать, а тогда, когда перестали требовать контроля над тем, что по своей природе нам не принадлежит.
Раньше мне казалось, что зрелый человек — это человек твердый, непоколебимый, всегда уверенный в своей правоте.
Теперь мне кажется иначе.
Зрелость больше похожа на гибкость.
Не на беспринципность.
Не на отказ от собственных ценностей.
А на способность вовремя замечать, что мир изменился. Что изменился ты сам. Что прежние представления уже не объясняют происходящее.
Поэтому главным качеством становится не опыт.
Опыт всегда смотрит назад.
Гораздо важнее внимание: к происходящему, к себе и к другим людям.
Именно внимание позволяет вовремя заметить, что прежняя карта уже не совпадает с территорией, и спокойно скорректировать направление, вместо того чтобы доказывать жизни, что она обязана была пойти другим путем.
Мы никогда не увидим весь маршрут целиком. Да это, наверное, и невозможно.
Смотреть в будущее нужно, чтобы задавать направление. А настоящее это единственное место, где можно сделать следующий шаг.
И, пожалуй, сегодня это кажется мне одним из самых верных способов проживания.
Я не уверен, что нашел правильный ответ. Но все чаще замечаю: самые тяжелые разочарования были связаны не с неудачами, а с убеждением, что мир должен был отреагировать иначе.
Сейчас мне кажется, что именно отказ от этой убежденности не делает человека менее мечтающим.
Он делает его немного свободнее и счастливее.
Время от времени я возвращаюсь к одной мысли.
Мне кажется, большую часть жизни мы взаимодействуем не столько с реальностью, сколько с собственным представлением о ней.
Это представление складывается из детства, воспитания, книг, фильмов, окружающих людей, социальных сетей и собственного опыта. Постепенно внутри каждого из нас формируется ответ на вопрос: каким должен быть мир.
Должны ли люди быть справедливыми.
Должен ли труд приносить заслуженный результат.
Должны ли отношения складываться определенным образом.
Должна ли жизнь вознаграждать старания.
Со временем эти представления перестают быть ожиданиями и становятся внутренними законами, по которым, как нам кажется, должна существовать реальность.
Но мир об этом ничего не знает.
Самые болезненные моменты жизни, как мне кажется, связаны не столько с самими событиями, сколько с тем, что реальность перестает совпадать с нашей внутренней картиной мира.
Чем больше этот разрыв, тем сильнее внутреннее сопротивление. Мы страдаем не только от произошедшего, но и от мысли, что этого не должно было произойти.
Наверное, именно это несоответствие между внутренней моделью мира и самим миром способно причинять человеку одну из самых глубоких душевных травм.
Ребенок появляется в мире, где его основные потребности удовлетворяются почти автоматически. Самый первый опыт отношений с миром неизбежно связан с ощущением, что мир откликается на твои потребности.
Но взросление начинается тогда, когда человек обнаруживает: большой мир устроен иначе.
Он ничего не обещал.
Он не обязан быть справедливым.
Он не обязан соответствовать нашим ожиданиям.
Он вообще не обязан складываться по заранее написанному сценарию.
Чем дольше внутри живет убеждение, что жизнь должна соответствовать нашим представлениям, тем болезненнее оказывается каждая встреча с реальностью.
Долгое время мне казалось, что решение - просто меньше ожидать.
Но потом я понял, что это тоже крайность.
Если отказаться от мечты, вместе с разочарованиями исчезают вдохновение, азарт и желание двигаться вперед.
Проблема, кажется, не в мечтах.
Проблема возникает тогда, когда мечта незаметно превращается в требование.
Наверное, психологическая зрелость начинается не тогда, когда человек перестает мечтать, а тогда, когда перестает считать свою мечту договором с реальностью.
Мечта задает направление.
Но она не гарантирует, каким окажется путь.
Мы можем выбирать свои действия: учиться, создавать, ошибаться, менять решения, начинать заново.
Но мы не можем полностью управлять обстоятельствами, другими людьми, временем или случайностью.
И, возможно, свобода начинается не тогда, когда мы научились все контролировать, а тогда, когда перестали требовать контроля над тем, что по своей природе нам не принадлежит.
Раньше мне казалось, что зрелый человек — это человек твердый, непоколебимый, всегда уверенный в своей правоте.
Теперь мне кажется иначе.
Зрелость больше похожа на гибкость.
Не на беспринципность.
Не на отказ от собственных ценностей.
А на способность вовремя замечать, что мир изменился. Что изменился ты сам. Что прежние представления уже не объясняют происходящее.
Поэтому главным качеством становится не опыт.
Опыт всегда смотрит назад.
Гораздо важнее внимание: к происходящему, к себе и к другим людям.
Именно внимание позволяет вовремя заметить, что прежняя карта уже не совпадает с территорией, и спокойно скорректировать направление, вместо того чтобы доказывать жизни, что она обязана была пойти другим путем.
Мы никогда не увидим весь маршрут целиком. Да это, наверное, и невозможно.
Смотреть в будущее нужно, чтобы задавать направление. А настоящее это единственное место, где можно сделать следующий шаг.
И, пожалуй, сегодня это кажется мне одним из самых верных способов проживания.
Я не уверен, что нашел правильный ответ. Но все чаще замечаю: самые тяжелые разочарования были связаны не с неудачами, а с убеждением, что мир должен был отреагировать иначе.
Сейчас мне кажется, что именно отказ от этой убежденности не делает человека менее мечтающим.
Он делает его немного свободнее и счастливее.
1❤9🔥4💯3🤔1
Интерфейс понимания
А как вообще возможно понимание между людьми? Не согласие. Не принятие. Именно понимание. Каким образом два человека могут быть уверены, что, используя одни и те же слова, говорят об одном и том же?
Этот вопрос интересовал меня ещё с юности. Тогда мне казалось, что если я научусь точнее формулировать мысли, больше читать, лучше объясняться и аккуратнее подбирать слова, то однажды смогу донести именно то, что думаю. Что люди будут понимать меня именно так, как я это задумал.
Со временем я понял, что заблуждался. Сегодня я скорее убеждён, что всё значительно сложнее.
Язык — удивительное изобретение. Он позволяет говорить о воспоминаниях, мечтах, страхах и будущем. О том, чего сейчас нет перед глазами.
Но, кажется, язык вообще не передаёт мысли. Он лишь создаёт условия, в которых другой человек рождает собственную мысль. Мы не перекладываем идею из одной головы в другую. Мы только задаём направление. А дальше каждый достраивает услышанное через свой опыт, свою память, свои представления о мире.
Наверное, поэтому одна и та же фраза может вызвать у разных людей совершенно разные образы, эмоции и выводы.
Есть ещё одна деталь, о которой я часто думаю. Когда мы разговариваем, нам помогают интонация, паузы, взгляд, жесты. Но стоит превратить речь в текст — и всё это исчезает. Текст становится гораздо безличнее. И вместе с этим возрастает вероятность, что человек услышит совсем не то, что ты хотел сказать. Наверное, именно поэтому столько конфликтов рождается не из злого умысла, а из разных интерпретаций.
И в этом нет проблемы. По крайней мере, пока речь идёт об искусстве.
Я считаю, что искусство вообще существует по другим законам. Конечно, автор тоже хочет быть понятым. Но сила настоящего произведения часто как раз в том, что каждый зритель уносит с собой что-то своё. Иногда именно множество интерпретаций делает произведение по-настоящему живым.
В обычной жизни всё иначе.
Когда мы пытаемся объяснить близкому человеку, что чувствуем. Когда договариваемся. Когда ставим задачу. Когда хотим быть поняты именно так, как задумали. Именно здесь становится заметно, насколько несовершенен язык.
И тогда возникает следующий вопрос. Если слова настолько неточны, почему некоторых людей мы всё-таки понимаем почти без объяснений?
Мне кажется, дело не только в языке. Понимание постепенно рождается из общего контекста.
Иногда он появляется ещё до знакомства. Люди одного поколения часто быстрее понимают друг друга. Не потому, что одинаковы, а потому что внутри них уже существует множество общих ссылок: книги, фильмы, музыка, игры, события, атмосфера времени.
Но есть и другой уровень. Личный.
Он появляется тогда, когда люди начинают проживать что-то вместе. Не обязательно годы. Иногда достаточно одного путешествия. Одного сложного разговора. Одного совместного дела. Одного пережитого кризиса.
После этого язык неожиданно меняется. Те же самые слова начинают означать гораздо больше.
Мне кажется, совместный опыт — это своеобразный механизм сжатия смысла. Не потому, что слов становится меньше. А потому, что между людьми появляется внутреннее пространство, которое уже не нужно каждый раз подробно объяснять.
Но, наверное, и здесь нет простого ответа. Совместный опыт не гарантирует понимания. Он может сделать людей ближе. А может накопить столько недоговорённостей, ожиданий и обид, что однажды язык перестанет работать вовсе.
Наверное, понимание — это не состояние, которого можно однажды достичь. Это процесс. Постоянная попытка сокращать расстояние между двумя внутренними мирами....
->
А как вообще возможно понимание между людьми? Не согласие. Не принятие. Именно понимание. Каким образом два человека могут быть уверены, что, используя одни и те же слова, говорят об одном и том же?
Этот вопрос интересовал меня ещё с юности. Тогда мне казалось, что если я научусь точнее формулировать мысли, больше читать, лучше объясняться и аккуратнее подбирать слова, то однажды смогу донести именно то, что думаю. Что люди будут понимать меня именно так, как я это задумал.
Со временем я понял, что заблуждался. Сегодня я скорее убеждён, что всё значительно сложнее.
Язык — удивительное изобретение. Он позволяет говорить о воспоминаниях, мечтах, страхах и будущем. О том, чего сейчас нет перед глазами.
Но, кажется, язык вообще не передаёт мысли. Он лишь создаёт условия, в которых другой человек рождает собственную мысль. Мы не перекладываем идею из одной головы в другую. Мы только задаём направление. А дальше каждый достраивает услышанное через свой опыт, свою память, свои представления о мире.
Наверное, поэтому одна и та же фраза может вызвать у разных людей совершенно разные образы, эмоции и выводы.
Есть ещё одна деталь, о которой я часто думаю. Когда мы разговариваем, нам помогают интонация, паузы, взгляд, жесты. Но стоит превратить речь в текст — и всё это исчезает. Текст становится гораздо безличнее. И вместе с этим возрастает вероятность, что человек услышит совсем не то, что ты хотел сказать. Наверное, именно поэтому столько конфликтов рождается не из злого умысла, а из разных интерпретаций.
И в этом нет проблемы. По крайней мере, пока речь идёт об искусстве.
Я считаю, что искусство вообще существует по другим законам. Конечно, автор тоже хочет быть понятым. Но сила настоящего произведения часто как раз в том, что каждый зритель уносит с собой что-то своё. Иногда именно множество интерпретаций делает произведение по-настоящему живым.
В обычной жизни всё иначе.
Когда мы пытаемся объяснить близкому человеку, что чувствуем. Когда договариваемся. Когда ставим задачу. Когда хотим быть поняты именно так, как задумали. Именно здесь становится заметно, насколько несовершенен язык.
И тогда возникает следующий вопрос. Если слова настолько неточны, почему некоторых людей мы всё-таки понимаем почти без объяснений?
Мне кажется, дело не только в языке. Понимание постепенно рождается из общего контекста.
Иногда он появляется ещё до знакомства. Люди одного поколения часто быстрее понимают друг друга. Не потому, что одинаковы, а потому что внутри них уже существует множество общих ссылок: книги, фильмы, музыка, игры, события, атмосфера времени.
Но есть и другой уровень. Личный.
Он появляется тогда, когда люди начинают проживать что-то вместе. Не обязательно годы. Иногда достаточно одного путешествия. Одного сложного разговора. Одного совместного дела. Одного пережитого кризиса.
После этого язык неожиданно меняется. Те же самые слова начинают означать гораздо больше.
Мне кажется, совместный опыт — это своеобразный механизм сжатия смысла. Не потому, что слов становится меньше. А потому, что между людьми появляется внутреннее пространство, которое уже не нужно каждый раз подробно объяснять.
Но, наверное, и здесь нет простого ответа. Совместный опыт не гарантирует понимания. Он может сделать людей ближе. А может накопить столько недоговорённостей, ожиданий и обид, что однажды язык перестанет работать вовсе.
Наверное, понимание — это не состояние, которого можно однажды достичь. Это процесс. Постоянная попытка сокращать расстояние между двумя внутренними мирами....
->
1❤5💯1
Audio
Интересно, что память делает нечто похожее. Одно место. Одна мелодия. Одна случайная фраза. И человек за секунду возвращается в состояние, которое, казалось, давно исчезло. Память тоже умеет сжимать смысл.
И, возможно, поэтому понимание начинается не со слов. Слова — это лишь приглашение. Настоящее понимание рождается позже.
Когда появляется общий культурный контекст. Общая память. Общий опыт.
Тогда язык перестаёт быть просто способом передачи информации. Он становится пространством, в котором две разные картины мира могут стать немного ближе.
Не совпасть. Но стать ближе настолько, чтобы продолжать разговор.
И, возможно, поэтому понимание начинается не со слов. Слова — это лишь приглашение. Настоящее понимание рождается позже.
Когда появляется общий культурный контекст. Общая память. Общий опыт.
Тогда язык перестаёт быть просто способом передачи информации. Он становится пространством, в котором две разные картины мира могут стать немного ближе.
Не совпасть. Но стать ближе настолько, чтобы продолжать разговор.
1❤4
Расскажи
В начале лета я оказался на «Лете Господнем» в постановке Марины Брусникиной в РАМТе. До недавнего времени был уверен, что попал на него совершенно случайно.
А потом выяснилось, что это не совсем так.
Есть у меня мастер, Кристина, к которой я хожу стричься. Мы время от времени разговариваем о книгах, спектаклях, о том, что кто недавно прочитал или увидел. Несколько недель назад я снова был у неё и почему-то заговорил о «Лете Господнем».
— Так мы же с тобой о нём говорили, — сказала она.
Оказалось, ещё до спектакля Кристина рассказывала мне, что недавно прочитала Шмелёва. Мы обсуждали «Лето Господне».
А я совершенно об этом забыл.
И эта маленькая история неожиданно соединила для меня многое.
Получается, когда я увидел название спектакля в афише, оно уже не было мне незнакомым. Где-то в памяти существовал наш разговор, хотя сознательно я его уже не помнил. Возможно, поэтому среди других названий внимание остановилось именно на этом.
Можно назвать это совпадением. Можно — работой памяти или внимания. Можно придумать что-нибудь красивое про судьбу.
Мне интереснее другое.
Кажется, мы помним гораздо больше, чем нам кажется.
Что-то услышанное мимоходом остаётся внутри. Исчезает из сознания, но не обязательно исчезает совсем. А потом появляется какой-то ключ — слово, запах, музыка, человек, название спектакля — и начинает вытягивать за собой то, что казалось давно забытым.
И удивительным образом именно об этом для меня в итоге оказалось «Лето Господне».
В начале спектакля рассказывают историю о том, как уже в эмиграции маленький крестник попросил Ивана Шмелёва рассказать о его детстве. О Москве. О доме. О праздниках. Об отце.
Всё началось с простой детской просьбы:
— Расскажи.
И Шмелёв начал вспоминать.
Эти воспоминания постепенно превратились в «Лето Господне» — произведение, которое он писал много лет, словно по частям восстанавливая мир, которого больше не существовало.
—>>
В начале лета я оказался на «Лете Господнем» в постановке Марины Брусникиной в РАМТе. До недавнего времени был уверен, что попал на него совершенно случайно.
А потом выяснилось, что это не совсем так.
Есть у меня мастер, Кристина, к которой я хожу стричься. Мы время от времени разговариваем о книгах, спектаклях, о том, что кто недавно прочитал или увидел. Несколько недель назад я снова был у неё и почему-то заговорил о «Лете Господнем».
— Так мы же с тобой о нём говорили, — сказала она.
Оказалось, ещё до спектакля Кристина рассказывала мне, что недавно прочитала Шмелёва. Мы обсуждали «Лето Господне».
А я совершенно об этом забыл.
И эта маленькая история неожиданно соединила для меня многое.
Получается, когда я увидел название спектакля в афише, оно уже не было мне незнакомым. Где-то в памяти существовал наш разговор, хотя сознательно я его уже не помнил. Возможно, поэтому среди других названий внимание остановилось именно на этом.
Можно назвать это совпадением. Можно — работой памяти или внимания. Можно придумать что-нибудь красивое про судьбу.
Мне интереснее другое.
Кажется, мы помним гораздо больше, чем нам кажется.
Что-то услышанное мимоходом остаётся внутри. Исчезает из сознания, но не обязательно исчезает совсем. А потом появляется какой-то ключ — слово, запах, музыка, человек, название спектакля — и начинает вытягивать за собой то, что казалось давно забытым.
И удивительным образом именно об этом для меня в итоге оказалось «Лето Господне».
В начале спектакля рассказывают историю о том, как уже в эмиграции маленький крестник попросил Ивана Шмелёва рассказать о его детстве. О Москве. О доме. О праздниках. Об отце.
Всё началось с простой детской просьбы:
— Расскажи.
И Шмелёв начал вспоминать.
Эти воспоминания постепенно превратились в «Лето Господне» — произведение, которое он писал много лет, словно по частям восстанавливая мир, которого больше не существовало.
—>>
1❤1❤🔥1
Мне кажется, здесь есть важное различие между памятью и ностальгией.
Ностальгия легко превращается в разговор о том, что раньше всё было лучше. Мне это ощущение вообще не очень близко. Прошлое не обязательно было лучше. Другими были мы.
Память делает другое.
Она не пытается вернуть прошлое — это невозможно. Она пытается сохранить его ощущение.
Причём делает это очень избирательно. Мы можем забыть последовательность событий, разговоры, даты, обстоятельства. Но почему-то помнить свет в комнате. Запах. Интонацию. Чей-то голос. Присутствие человека рядом.
Память возвращает не дом, а чувство дома.
Не человека, а ощущение того, каким был мир, когда этот человек находился рядом.
Наверное, поэтому из всего спектакля ко мне снова и снова возвращался образ отца.
В «Лете Господнем» он становится для ребёнка чем-то значительно большим, чем просто одним из взрослых. Вокруг него держится порядок мира. Он строгий и любящий, справедливый и основательный. Рядом с ним существует ощущение, что кто-то знает, как всё устроено.
Этому же ощущению помогает весь уклад жизни. Время здесь движется не столько по привычному календарю, сколько через православную традицию — праздники, ожидание, радость, скорбь. У каждого времени есть своё содержание, у каждого события — своё место.
Отец и этот почти священный ритм жизни для меня соединяются в одном простом ощущении:
мир держится.
Наверное, ребёнку какое-то время необходима такая вера.
Не обязательно в отца. Для кого-то этой фигурой становится мать, дедушка, учитель или другой близкий взрослый. Но рядом есть кто-то большой, кому ты приписываешь знание о мире. Кто знает, что правильно, что делать дальше и куда идти.
И тогда я подумал, что детство, возможно, вообще не столько про беззаботность.
Детство — это время внешней опоры.
Беззаботность может быть её следствием, но вовсе не обязательным условием.
Рано или поздно эта опора начинает меняться.
У кого-то постепенно. Через собственные решения, отделение, конфликты, ошибки. А иногда однажды просто обнаруживаешь, что человек, который всегда казался всезнающим, тоже всего лишь человек и тоже не имеет ответов на всё.
У меня получилось иначе.
Я потерял отца, когда мне было девять лет.
И только сейчас, благодаря этому спектаклю, задумался, что искать внутреннюю опору мне, возможно, пришлось немного раньше многих.
Я не думаю, что такие события сами по себе делают человека сильнее. Скорее они оставляют тебя перед реальностью раньше, чем ты к этому готов.
Не потому, что ты выбрал этот момент.
А потому, что другого выбора уже нет.
Этот путь я никому не пожелал бы пройти именно так. Но, оглядываясь назад, понимаю: довольно рано в моей жизни появилось ощущение, что отвечать за неё в конечном счёте придётся мне самому.
—>>
Ностальгия легко превращается в разговор о том, что раньше всё было лучше. Мне это ощущение вообще не очень близко. Прошлое не обязательно было лучше. Другими были мы.
Память делает другое.
Она не пытается вернуть прошлое — это невозможно. Она пытается сохранить его ощущение.
Причём делает это очень избирательно. Мы можем забыть последовательность событий, разговоры, даты, обстоятельства. Но почему-то помнить свет в комнате. Запах. Интонацию. Чей-то голос. Присутствие человека рядом.
Память возвращает не дом, а чувство дома.
Не человека, а ощущение того, каким был мир, когда этот человек находился рядом.
Наверное, поэтому из всего спектакля ко мне снова и снова возвращался образ отца.
В «Лете Господнем» он становится для ребёнка чем-то значительно большим, чем просто одним из взрослых. Вокруг него держится порядок мира. Он строгий и любящий, справедливый и основательный. Рядом с ним существует ощущение, что кто-то знает, как всё устроено.
Этому же ощущению помогает весь уклад жизни. Время здесь движется не столько по привычному календарю, сколько через православную традицию — праздники, ожидание, радость, скорбь. У каждого времени есть своё содержание, у каждого события — своё место.
Отец и этот почти священный ритм жизни для меня соединяются в одном простом ощущении:
мир держится.
Наверное, ребёнку какое-то время необходима такая вера.
Не обязательно в отца. Для кого-то этой фигурой становится мать, дедушка, учитель или другой близкий взрослый. Но рядом есть кто-то большой, кому ты приписываешь знание о мире. Кто знает, что правильно, что делать дальше и куда идти.
И тогда я подумал, что детство, возможно, вообще не столько про беззаботность.
Детство — это время внешней опоры.
Беззаботность может быть её следствием, но вовсе не обязательным условием.
Рано или поздно эта опора начинает меняться.
У кого-то постепенно. Через собственные решения, отделение, конфликты, ошибки. А иногда однажды просто обнаруживаешь, что человек, который всегда казался всезнающим, тоже всего лишь человек и тоже не имеет ответов на всё.
У меня получилось иначе.
Я потерял отца, когда мне было девять лет.
И только сейчас, благодаря этому спектаклю, задумался, что искать внутреннюю опору мне, возможно, пришлось немного раньше многих.
Я не думаю, что такие события сами по себе делают человека сильнее. Скорее они оставляют тебя перед реальностью раньше, чем ты к этому готов.
Не потому, что ты выбрал этот момент.
А потому, что другого выбора уже нет.
Этот путь я никому не пожелал бы пройти именно так. Но, оглядываясь назад, понимаю: довольно рано в моей жизни появилось ощущение, что отвечать за неё в конечном счёте придётся мне самому.
—>>
1❤1💔1
И здесь мне очень повезло с мамой.
Не потому, что она научила меня правильно жить или дала готовые ответы.
Скорее наоборот.
Она не пыталась прожить мою жизнь вместо меня.
Она была рядом, но не подменяла собой мои решения. Не забирала у меня право ошибаться, выбирать и постепенно собирать собственные ориентиры.
Сейчас мне кажется, что это одна из очень важных форм любви: не стать для другого человека вечной опорой, а быть рядом, пока он постепенно учится находить её в себе.
Потому что внутреннюю опору, похоже, вообще невозможно передать как знание.
Нельзя вручить её как эстафетную палочку.
Нельзя однажды объяснить человеку, как доверять себе, принимать решения и отвечать за собственную жизнь.
По крайней мере, у меня получилось иначе.
Эта опора складывалась постепенно. Из опыта. Из собственных решений. Из ошибок. Иногда из потерь.
И мне с ней хорошо.
Не потому, что я всегда принимаю правильные решения. Конечно нет. И не потому, что мне никто не нужен.
Скорее потому, что где-то внутри есть достаточно спокойное ощущение: что бы ни произошло дальше, разбираться с собственной жизнью всё равно предстоит мне.
И вот здесь спустя целое лето я снова возвращаюсь к Шмелёву.
Он рассказывает мальчику о мире своего детства и по кусочкам восстанавливает то, чего больше нет.
Мальчик слушает.
Из рассказов появляется книга.
Спустя десятилетия книга становится спектаклем.
Кто-то когда-то рассказывает о ней мне.
Я забываю.
Потом почему-то выбираю именно этот спектакль.
А ещё через несколько месяцев начинаю вспоминать уже что-то своё.
Получилась какая-то удивительная рекурсия памяти.
И, наверное, именно поэтому «Лето Господне» осталось для меня не просто спектаклем о дореволюционной России и не историей о том, что когда-то всё было иначе.
Для меня оно оказалось произведением о памяти.
О её странной способности сохранять то, что мы вроде бы давно забыли. И возвращать не само прошлое, а иногда гораздо более важную вещь — понимание того, каким образом из него однажды сложились мы сами.
Наверное, именно так иногда и работает искусство.
Оно не обязательно сообщает нам что-то новое.
Иногда оно просто находит внутри давно забытый архив и оставляет ключ.
— Расскажи.
А дальше память начинает распаковываться сама.
Не потому, что она научила меня правильно жить или дала готовые ответы.
Скорее наоборот.
Она не пыталась прожить мою жизнь вместо меня.
Она была рядом, но не подменяла собой мои решения. Не забирала у меня право ошибаться, выбирать и постепенно собирать собственные ориентиры.
Сейчас мне кажется, что это одна из очень важных форм любви: не стать для другого человека вечной опорой, а быть рядом, пока он постепенно учится находить её в себе.
Потому что внутреннюю опору, похоже, вообще невозможно передать как знание.
Нельзя вручить её как эстафетную палочку.
Нельзя однажды объяснить человеку, как доверять себе, принимать решения и отвечать за собственную жизнь.
По крайней мере, у меня получилось иначе.
Эта опора складывалась постепенно. Из опыта. Из собственных решений. Из ошибок. Иногда из потерь.
И мне с ней хорошо.
Не потому, что я всегда принимаю правильные решения. Конечно нет. И не потому, что мне никто не нужен.
Скорее потому, что где-то внутри есть достаточно спокойное ощущение: что бы ни произошло дальше, разбираться с собственной жизнью всё равно предстоит мне.
И вот здесь спустя целое лето я снова возвращаюсь к Шмелёву.
Он рассказывает мальчику о мире своего детства и по кусочкам восстанавливает то, чего больше нет.
Мальчик слушает.
Из рассказов появляется книга.
Спустя десятилетия книга становится спектаклем.
Кто-то когда-то рассказывает о ней мне.
Я забываю.
Потом почему-то выбираю именно этот спектакль.
А ещё через несколько месяцев начинаю вспоминать уже что-то своё.
Получилась какая-то удивительная рекурсия памяти.
И, наверное, именно поэтому «Лето Господне» осталось для меня не просто спектаклем о дореволюционной России и не историей о том, что когда-то всё было иначе.
Для меня оно оказалось произведением о памяти.
О её странной способности сохранять то, что мы вроде бы давно забыли. И возвращать не само прошлое, а иногда гораздо более важную вещь — понимание того, каким образом из него однажды сложились мы сами.
Наверное, именно так иногда и работает искусство.
Оно не обязательно сообщает нам что-то новое.
Иногда оно просто находит внутри давно забытый архив и оставляет ключ.
— Расскажи.
А дальше память начинает распаковываться сама.
1❤6💔1
Стена-сообщение
Мой культурный опыт почему-то во многом складывается из случайностей.
Я могу заранее выбрать концерт, купить билет, ждать несколько недель, месяцев а потом просто не пойти. Иногда забываю, иногда не хватает сил, не совпадают график , иногда в нужный день уже не хочется никуда ехать. И билет растворяется где-то в памяти телефона и в архиве почты.
Возможно, за время ожидания это успевает превратиться в очередное обязательство. В пункт календаря, который должен выполнить тот будущий я, с которым нынешний я почему-то заранее обо всём договорился.
А самые ценные встречи часто происходят иначе.
Я случайно узнаю о событии. Случайно замечаю чьё-то имя в программе. Натыкаюсь на упоминание в социальных сетях — и почти сразу решаю ехать. У случайности нет времени превратиться в обязанность. Она возникает прямо сейчас и сразу увлекает за собой.
Так произошло и с этим выступлением Владимира Мартынова.
Я увидел упоминание о нём где-то в историях — буквально краем глаза. Концерт проходил в рамках фестиваля «Москва — Ленинград: нечто отличное», посвящённого неофициальной культуре семидесятых.
Мартынов играл «Стену-сообщение».
Перед началом он очень скромно рассказал о замысле произведения. Если сесть перед стеной и долго в неё всматриваться, то в какой-то момент воображение начнёт что-то на неё проецировать. Возможно, лучше, если стена будет белой и пустой. Тогда на ней постепенно начинает проявляться не что-то внешнее, а то, что находится внутри тебя самого. Ты словно выгружаешь на эту поверхность собственное содержание. Возможно, это становится сообщением. Возможно — диалогом с самим собой.
Произведение оказалось непростым для восприятия. Это музыка, которая не пытается немедленно понравиться, развлечь или куда-то тебя повести. Она требует времени и внимания.
В ней возникают повторяющиеся, цикличные формы. Иногда кажется, что музыка почти электронная, хотя перед тобой только человек и фортепиано. Постепенно начинаешь особенно ясно слышать саму природу этого инструмента. Фортепиано — это не просто клавиши. Внутри него натянуты струны, по которым ударяют молоточки. Почти арфа, по которой не перебирают пальцами, а выстукивают звук.
Через повторение раскрывается физическая многогранность инструмента. Один и тот же рисунок возвращается снова и снова, но каждый раз ты слышишь в нём что-то другое: удар, вибрацию струны, резонанс корпуса, затухание, паузу.
Сначала пытаешься удерживать этот рисунок и следовать за ним. Потом концентрация начинает скользить. Можно почти утонуть в звуке, оказаться где-то между дрёмой и предельной сосредоточенностью. Ты всё ещё находишься в зале, видишь человека за фортепиано, слышишь каждый удар — но одновременно немного отлетаешь.
Возможно, это и есть та самая стена.
Музыка перестаёт рассказывать тебе что-либо определённое и превращается в поверхность, на которой постепенно начинаешь различать самого себя. Произведение не сообщает готовую мысль. Оно создаёт состояние, внутри которого сообщение должно возникнуть уже в тебе.
Это второе произведение Мартынова, которое я услышал в его собственном исполнении. Первым были «Танцы Кали-юги». И сейчас я понимаю, что в обоих случаях повторение становится не просто музыкальным приёмом, а способом изменить состояние слушателя.
В «Танцах Кали-юги» одно фортепиано временами звучало для меня как целый ансамбль. В нём проступали варган, ситар, какие-то щипковые и ударные инструменты — словно между нотами открывалось ещё одно музыкальное пространство. Здесь же фортепиано стало стеной: внешне почти неподвижной, но постепенно наполняющейся твоими собственными образами и смыслами. Неким узором и патерном по которому скользишь взглядом.
—>>
Мой культурный опыт почему-то во многом складывается из случайностей.
Я могу заранее выбрать концерт, купить билет, ждать несколько недель, месяцев а потом просто не пойти. Иногда забываю, иногда не хватает сил, не совпадают график , иногда в нужный день уже не хочется никуда ехать. И билет растворяется где-то в памяти телефона и в архиве почты.
Возможно, за время ожидания это успевает превратиться в очередное обязательство. В пункт календаря, который должен выполнить тот будущий я, с которым нынешний я почему-то заранее обо всём договорился.
А самые ценные встречи часто происходят иначе.
Я случайно узнаю о событии. Случайно замечаю чьё-то имя в программе. Натыкаюсь на упоминание в социальных сетях — и почти сразу решаю ехать. У случайности нет времени превратиться в обязанность. Она возникает прямо сейчас и сразу увлекает за собой.
Так произошло и с этим выступлением Владимира Мартынова.
Я увидел упоминание о нём где-то в историях — буквально краем глаза. Концерт проходил в рамках фестиваля «Москва — Ленинград: нечто отличное», посвящённого неофициальной культуре семидесятых.
Мартынов играл «Стену-сообщение».
Перед началом он очень скромно рассказал о замысле произведения. Если сесть перед стеной и долго в неё всматриваться, то в какой-то момент воображение начнёт что-то на неё проецировать. Возможно, лучше, если стена будет белой и пустой. Тогда на ней постепенно начинает проявляться не что-то внешнее, а то, что находится внутри тебя самого. Ты словно выгружаешь на эту поверхность собственное содержание. Возможно, это становится сообщением. Возможно — диалогом с самим собой.
Произведение оказалось непростым для восприятия. Это музыка, которая не пытается немедленно понравиться, развлечь или куда-то тебя повести. Она требует времени и внимания.
В ней возникают повторяющиеся, цикличные формы. Иногда кажется, что музыка почти электронная, хотя перед тобой только человек и фортепиано. Постепенно начинаешь особенно ясно слышать саму природу этого инструмента. Фортепиано — это не просто клавиши. Внутри него натянуты струны, по которым ударяют молоточки. Почти арфа, по которой не перебирают пальцами, а выстукивают звук.
Через повторение раскрывается физическая многогранность инструмента. Один и тот же рисунок возвращается снова и снова, но каждый раз ты слышишь в нём что-то другое: удар, вибрацию струны, резонанс корпуса, затухание, паузу.
Сначала пытаешься удерживать этот рисунок и следовать за ним. Потом концентрация начинает скользить. Можно почти утонуть в звуке, оказаться где-то между дрёмой и предельной сосредоточенностью. Ты всё ещё находишься в зале, видишь человека за фортепиано, слышишь каждый удар — но одновременно немного отлетаешь.
Возможно, это и есть та самая стена.
Музыка перестаёт рассказывать тебе что-либо определённое и превращается в поверхность, на которой постепенно начинаешь различать самого себя. Произведение не сообщает готовую мысль. Оно создаёт состояние, внутри которого сообщение должно возникнуть уже в тебе.
Это второе произведение Мартынова, которое я услышал в его собственном исполнении. Первым были «Танцы Кали-юги». И сейчас я понимаю, что в обоих случаях повторение становится не просто музыкальным приёмом, а способом изменить состояние слушателя.
В «Танцах Кали-юги» одно фортепиано временами звучало для меня как целый ансамбль. В нём проступали варган, ситар, какие-то щипковые и ударные инструменты — словно между нотами открывалось ещё одно музыкальное пространство. Здесь же фортепиано стало стеной: внешне почти неподвижной, но постепенно наполняющейся твоими собственными образами и смыслами. Неким узором и патерном по которому скользишь взглядом.
—>>
1❤2
—>>
После такой музыки может показаться, что ничего не произошло. Ты просто просидел около часа, слушая повторяющиеся фортепианные фигуры. Не было яркой развязки, внезапного откровения или мысли, которую можно сразу записать и унести с собой.
Но на самом деле что-то продолжает происходить уже после.
Что-то едва заметно перестраивается внутри. Музыка остаётся в тебе не мелодией, которую можно напеть, а изменившимся внутренним расположением вещей, быть может молекул и атомов.
И ещё я уловил как во мне пробуждается благодарности.
Благодарность судьбе, жизни, случайности — не знаю, как это правильно назвать, — за возможность «прикасаться» к таким людям живьём. Слышать не запись, не архив и не чужую интерпретацию, а самого автора, исполняющего собственное произведение.
Понимать, что это человек, живёт одновременно с тобой. Что ты можешь приехать через весь город, сесть в нескольких метрах от него и услышать, как эта музыка возникает здесь и сейчас.
Когда я начал это осознавать, у меня приступили слезы.
Наверное, это и есть один из по-настоящему ценных моментов. Он мог пройти мимо, но остался со мной.
Я мог не увидеть ту случайную историю. Мог отложить решение, начать сомневаться, решить что лучше поработаю и вообще опоздаю. Но между упоминанием концерта и моим «надо ехать» почти не осталось времени — и поэтому всё получилось.
Возможно, некоторые события входят в нашу жизнь именно так: не потому, что мы долго к ним готовились, а потому, что в нужный момент не успели придумать причину отказаться.
Я оказался перед этой стеной.
И, кажется, принял сообщение.
После такой музыки может показаться, что ничего не произошло. Ты просто просидел около часа, слушая повторяющиеся фортепианные фигуры. Не было яркой развязки, внезапного откровения или мысли, которую можно сразу записать и унести с собой.
Но на самом деле что-то продолжает происходить уже после.
Что-то едва заметно перестраивается внутри. Музыка остаётся в тебе не мелодией, которую можно напеть, а изменившимся внутренним расположением вещей, быть может молекул и атомов.
И ещё я уловил как во мне пробуждается благодарности.
Благодарность судьбе, жизни, случайности — не знаю, как это правильно назвать, — за возможность «прикасаться» к таким людям живьём. Слышать не запись, не архив и не чужую интерпретацию, а самого автора, исполняющего собственное произведение.
Понимать, что это человек, живёт одновременно с тобой. Что ты можешь приехать через весь город, сесть в нескольких метрах от него и услышать, как эта музыка возникает здесь и сейчас.
Когда я начал это осознавать, у меня приступили слезы.
Наверное, это и есть один из по-настоящему ценных моментов. Он мог пройти мимо, но остался со мной.
Я мог не увидеть ту случайную историю. Мог отложить решение, начать сомневаться, решить что лучше поработаю и вообще опоздаю. Но между упоминанием концерта и моим «надо ехать» почти не осталось времени — и поэтому всё получилось.
Возможно, некоторые события входят в нашу жизнь именно так: не потому, что мы долго к ним готовились, а потому, что в нужный момент не успели придумать причину отказаться.
Я оказался перед этой стеной.
И, кажется, принял сообщение.
1❤6🥱1💯1
Авторская версия себя
Я давно думаю о том, насколько вообще возможно быть увиденным другим человеком таким, какой ты есть.
Особенно сейчас, когда значительная часть знакомства происходит ещё до настоящей близости — через фотографии, тексты, сторис, переписку, какие-то случайные мысли, которыми мы делимся.
Мне всегда казалось, что если быть в этом максимально искренним, не пытаться выглядеть лучше, показывать не только красивое и удачное, то в итоге тебя и будут воспринимать более-менее настоящим.
Наверное, мне самому этого хотелось.
Но в какой-то момент я поймал себя на мысли, что это всё равно не совсем работает.
Смотришь на фотографии знакомого человека, читаешь его тексты — и постепенно возникает довольно цельное ощущение его жизни. Лёгкость. Безмятежность. Глубина. Или, наоборот, честная усталость, раздражение, уязвимость. И кажется: вот он, человек. Я его вижу.
А потом узнаёшь его ближе.
И обнаруживаешь то, чего не было в текстах и фотографиях. Не обязательно потому, что это скрывали. Возможно, это просто не могло там появиться.
И возникает зазор между человеком, которого ты видел, и человеком, с которым столкнулся.
Первое ощущение иногда почти детское: как будто тебя немного обманули.
Но кто, собственно, тебя обманывал?
Всё, что человек показывал, могло быть правдой.
Просто правда о человеке и сам человек — не одно и то же.
Мы вообще не способны предъявить себя полностью. Мы всегда что-то выбираем, что-то объясняем, что-то оставляем за кадром. Даже максимально честный рассказ о себе — это уже форма. В нём есть отбор, интонация и наше собственное представление о себе.
Получается, каждый из нас в каком-то смысле автор собственной версии себя.
Но дальше происходит ещё более интересная вещь.
Другой человек эту версию читает — и становится соавтором.
Он получает вполне достоверные фрагменты и начинает складывать из них целое. Если человек тонко пишет, мы предполагаем эту же тонкость там, где ещё её не видели. Если говорит о близости — предполагаем способность к близости. Если кажется лёгким и безмятежным — продолжаем эту лёгкость за пределы кадра.
Мы заполняем неизвестное тем, что уже успели увидеть.
И из множества достоверных фрагментов совсем не обязательно складывается достоверное целое.
Социальные сети сделали эту иллюзию особенно убедительной.
Раньше в до-соцсетевую эпоху можно было несколько раз увидеть человека мимолетом живьем, услышать пару историй от кого-то и нафантазировать всё остальное. Но где-то внутри оставалось понимание: я почти ничего о нём не знаю.
Теперь можно наблюдать за человеком годами. Знать, что он читает, куда ездит, чего боится, что думает о любви, семье, одиночестве. Видеть его красивым, уставшим, счастливым, растерянным.
Это огромное количество вполне настоящей информации.
И именно поэтому так легко решить, что ты знаешь человека.
Но если мы неизбежно становимся соавторами других людей в собственной голове, возникает другой вопрос: из какого материала мы их дописываем?
Наверное, прежде всего — из самих себя.
Из собственного опыта, страхов, ожиданий, нехваток. Из того, во что нам хочется верить. Из привычки идеализировать или, наоборот, заранее ждать подвоха.
Один и тот же человек поэтому оказывается совершенно разным в головах разных людей.
И вот здесь для меня вся эта история неожиданно разворачивается обратно на себя.
Возможно, чтобы лучше понимать других, стоит внимательнее разобраться в собственном способе их видеть.
Мне, например, может быть свойственно немного дорисовывать. Видеть человека чуть лучше, интереснее, глубже. Другому, наоборот, — всё делить на два, заранее сомневаться и искать несоответствия, чтобы защититься от будущего разочарования.
И я не уверен, что один из этих способов правильнее другого.
Можно постоянно себя останавливать: не фантазируй, не идеализируй, не ожидай. Держать над собственным восприятием ещё одного внутреннего наблюдателя.
Но в какой момент ясность превращается просто в бесконечный контроль над собой?
--->>
Я давно думаю о том, насколько вообще возможно быть увиденным другим человеком таким, какой ты есть.
Особенно сейчас, когда значительная часть знакомства происходит ещё до настоящей близости — через фотографии, тексты, сторис, переписку, какие-то случайные мысли, которыми мы делимся.
Мне всегда казалось, что если быть в этом максимально искренним, не пытаться выглядеть лучше, показывать не только красивое и удачное, то в итоге тебя и будут воспринимать более-менее настоящим.
Наверное, мне самому этого хотелось.
Но в какой-то момент я поймал себя на мысли, что это всё равно не совсем работает.
Смотришь на фотографии знакомого человека, читаешь его тексты — и постепенно возникает довольно цельное ощущение его жизни. Лёгкость. Безмятежность. Глубина. Или, наоборот, честная усталость, раздражение, уязвимость. И кажется: вот он, человек. Я его вижу.
А потом узнаёшь его ближе.
И обнаруживаешь то, чего не было в текстах и фотографиях. Не обязательно потому, что это скрывали. Возможно, это просто не могло там появиться.
И возникает зазор между человеком, которого ты видел, и человеком, с которым столкнулся.
Первое ощущение иногда почти детское: как будто тебя немного обманули.
Но кто, собственно, тебя обманывал?
Всё, что человек показывал, могло быть правдой.
Просто правда о человеке и сам человек — не одно и то же.
Мы вообще не способны предъявить себя полностью. Мы всегда что-то выбираем, что-то объясняем, что-то оставляем за кадром. Даже максимально честный рассказ о себе — это уже форма. В нём есть отбор, интонация и наше собственное представление о себе.
Получается, каждый из нас в каком-то смысле автор собственной версии себя.
Но дальше происходит ещё более интересная вещь.
Другой человек эту версию читает — и становится соавтором.
Он получает вполне достоверные фрагменты и начинает складывать из них целое. Если человек тонко пишет, мы предполагаем эту же тонкость там, где ещё её не видели. Если говорит о близости — предполагаем способность к близости. Если кажется лёгким и безмятежным — продолжаем эту лёгкость за пределы кадра.
Мы заполняем неизвестное тем, что уже успели увидеть.
И из множества достоверных фрагментов совсем не обязательно складывается достоверное целое.
Социальные сети сделали эту иллюзию особенно убедительной.
Раньше в до-соцсетевую эпоху можно было несколько раз увидеть человека мимолетом живьем, услышать пару историй от кого-то и нафантазировать всё остальное. Но где-то внутри оставалось понимание: я почти ничего о нём не знаю.
Теперь можно наблюдать за человеком годами. Знать, что он читает, куда ездит, чего боится, что думает о любви, семье, одиночестве. Видеть его красивым, уставшим, счастливым, растерянным.
Это огромное количество вполне настоящей информации.
И именно поэтому так легко решить, что ты знаешь человека.
Но если мы неизбежно становимся соавторами других людей в собственной голове, возникает другой вопрос: из какого материала мы их дописываем?
Наверное, прежде всего — из самих себя.
Из собственного опыта, страхов, ожиданий, нехваток. Из того, во что нам хочется верить. Из привычки идеализировать или, наоборот, заранее ждать подвоха.
Один и тот же человек поэтому оказывается совершенно разным в головах разных людей.
И вот здесь для меня вся эта история неожиданно разворачивается обратно на себя.
Возможно, чтобы лучше понимать других, стоит внимательнее разобраться в собственном способе их видеть.
Мне, например, может быть свойственно немного дорисовывать. Видеть человека чуть лучше, интереснее, глубже. Другому, наоборот, — всё делить на два, заранее сомневаться и искать несоответствия, чтобы защититься от будущего разочарования.
И я не уверен, что один из этих способов правильнее другого.
Можно постоянно себя останавливать: не фантазируй, не идеализируй, не ожидай. Держать над собственным восприятием ещё одного внутреннего наблюдателя.
Но в какой момент ясность превращается просто в бесконечный контроль над собой?
--->>
1❤9🤔1
--->>
Возможно, способность очаровываться и немного дорисовывать человека — тоже часть нашего способа быть с людьми. И
цена этого — периодическое разочарование.
Так же как цена абсолютного недоверия — возможно, невозможность по-настоящему очароваться вообще.
Поэтому мне всё меньше хочется искать универсальное правило доверия.
Мне интереснее понять собственное.
Как именно я создаю людей в своей голове. Что добавляю к тому, что мне действительно показали. Почему одних дорисовываю в одну сторону, других — в другую. Где заканчивается наблюдение и начинается моё отражение.
Потому что отказаться от отражения, кажется, невозможно.
Мы всё равно смотрим на другого через себя.
И, возможно, поэтому один из способов лучше понимать людей — парадоксальным образом лучше понимать себя.
Не для того, чтобы научиться безошибочно читать других. Скорее, чтобы замечать собственное соавторство.
И, наверное, здесь есть ещё одна важная граница.
Мало придумать человека в своих мыслях (фантазиях). Иногда мы начинаем возвращать ему этот образ и требовать соответствия.
«Ты же не такой».
«Я думал, ты другой».
«Это на тебя не похоже».
Хотя этот «другой» вполне может существовать преимущественно в нашей голове.
Получается странная вещь: сначала человек создаёт авторскую версию себя. Потом мы становимся её соавторами. А затем иногда пытаемся вручить получившийся "текст" обратно человеку — как инструкцию, кем ему теперь следует быть.
Наверное, вот здесь соавторство действительно становится опасным.
Другой человек всё-таки не наш персонаж.
Как и мы — не его.
Мы всё время отражаем друг друга, влияем друг на друга, участвуем в чужих представлениях о себе. Полностью избавиться от этого невозможно.
Но, возможно, можно лучше узнать того, кто смотрит.
Себя.
Чтобы понимать, что именно ты добавляешь к увиденному. Где доверяешь человеку, а где — уже собственному рассказу о нём.
И, может быть, тогда становится чуть проще оставлять другому право быть неизвестным.
Не переставать доверять.
Не переставать очаровываться.
Просто помнить, где заканчивается человек и начинается написанный нами о нём рассказ.
------
P.S. Этим текстом я продолжаю размышлять о коммуникации, связи, понимании и о том, как мы вообще видим друг друга. Темы, которые так или иначе меня беспокоят и к которым я постоянно возвращаюсь.
И спасибо тебе, что дочитал до этого места.
Будет здорово, если этот текст не закончится только моим размышлением. Давайте обсудим. Возможно, поспорим, возможно, найдём точки соприкосновения, а может быть, вместе додумаем что-то, чего здесь пока нет.
В общем, приглашаю тебя в соавторство.
Ай да!
Возможно, способность очаровываться и немного дорисовывать человека — тоже часть нашего способа быть с людьми. И
цена этого — периодическое разочарование.
Так же как цена абсолютного недоверия — возможно, невозможность по-настоящему очароваться вообще.
Поэтому мне всё меньше хочется искать универсальное правило доверия.
Мне интереснее понять собственное.
Как именно я создаю людей в своей голове. Что добавляю к тому, что мне действительно показали. Почему одних дорисовываю в одну сторону, других — в другую. Где заканчивается наблюдение и начинается моё отражение.
Потому что отказаться от отражения, кажется, невозможно.
Мы всё равно смотрим на другого через себя.
И, возможно, поэтому один из способов лучше понимать людей — парадоксальным образом лучше понимать себя.
Не для того, чтобы научиться безошибочно читать других. Скорее, чтобы замечать собственное соавторство.
И, наверное, здесь есть ещё одна важная граница.
Мало придумать человека в своих мыслях (фантазиях). Иногда мы начинаем возвращать ему этот образ и требовать соответствия.
«Ты же не такой».
«Я думал, ты другой».
«Это на тебя не похоже».
Хотя этот «другой» вполне может существовать преимущественно в нашей голове.
Получается странная вещь: сначала человек создаёт авторскую версию себя. Потом мы становимся её соавторами. А затем иногда пытаемся вручить получившийся "текст" обратно человеку — как инструкцию, кем ему теперь следует быть.
Наверное, вот здесь соавторство действительно становится опасным.
Другой человек всё-таки не наш персонаж.
Как и мы — не его.
Мы всё время отражаем друг друга, влияем друг на друга, участвуем в чужих представлениях о себе. Полностью избавиться от этого невозможно.
Но, возможно, можно лучше узнать того, кто смотрит.
Себя.
Чтобы понимать, что именно ты добавляешь к увиденному. Где доверяешь человеку, а где — уже собственному рассказу о нём.
И, может быть, тогда становится чуть проще оставлять другому право быть неизвестным.
Не переставать доверять.
Не переставать очаровываться.
Просто помнить, где заканчивается человек и начинается написанный нами о нём рассказ.
------
P.S. Этим текстом я продолжаю размышлять о коммуникации, связи, понимании и о том, как мы вообще видим друг друга. Темы, которые так или иначе меня беспокоят и к которым я постоянно возвращаюсь.
И спасибо тебе, что дочитал до этого места.
Будет здорово, если этот текст не закончится только моим размышлением. Давайте обсудим. Возможно, поспорим, возможно, найдём точки соприкосновения, а может быть, вместе додумаем что-то, чего здесь пока нет.
В общем, приглашаю тебя в соавторство.
Ай да!
1❤9💊1
37.bit
#onebitmusic
Похоже, по частоте появления этих плейлистов теперь можно измерять мою занятость. Когда-то я собирал их каждую неделю, потом примерно раз в месяц, а между 36-м и 37-м прошло почти три.
Раньше музыка жила в промежутках: метро, долгая дорога, ожидание. Сейчас работа занимает не только время, но и довольно много внутреннего пространства. Под музыку работать уже не получается она отвлекает, а в дороге всё чаще хочется тишины, чтобы голова хотя бы немного отдохнула.
Поэтому музыка перестала быть фоном и стала отдельным занятием. Иногда и даже редко я выбираю путь подлиннее во время прогулки от точки а в точку б, чтобы спокойно что-нибудь послушать. Новую музыку я всё так же люблю. Просто возвращаюсь к ней реже и наверное, поэтому внимательнее.
За эти три месяца накопилось 47 треков в избранном. В основном ночная электроника: мягкая, гипнотическая, ломаная, басовая и местами тревожная. Плюс немного рэпа.
Делюсь. apple.music
#onebitmusic
Похоже, по частоте появления этих плейлистов теперь можно измерять мою занятость. Когда-то я собирал их каждую неделю, потом примерно раз в месяц, а между 36-м и 37-м прошло почти три.
Раньше музыка жила в промежутках: метро, долгая дорога, ожидание. Сейчас работа занимает не только время, но и довольно много внутреннего пространства. Под музыку работать уже не получается она отвлекает, а в дороге всё чаще хочется тишины, чтобы голова хотя бы немного отдохнула.
Поэтому музыка перестала быть фоном и стала отдельным занятием. Иногда и даже редко я выбираю путь подлиннее во время прогулки от точки а в точку б, чтобы спокойно что-нибудь послушать. Новую музыку я всё так же люблю. Просто возвращаюсь к ней реже и наверное, поэтому внимательнее.
За эти три месяца накопилось 47 треков в избранном. В основном ночная электроника: мягкая, гипнотическая, ломаная, басовая и местами тревожная. Плюс немного рэпа.
Делюсь. apple.music
👍1
Когда тема работает на художника
#onebit #loopperception #longread
Недавно мне попалась художественная работа, посвящённая экологическому конфликту вокруг городской застройки. Она вызвала у меня не столько сопереживание самой проблеме, сколько неприятный вопрос:
Художник здесь работает на тему — или тема работает на художника?
Есть тип искусства, который возникает рядом с уже разогретой общественной проблемой. Жители давно борются, журналисты пишут, эксперты разбирают документы, юристы готовят обращения, активисты собирают подписи и пытаются добиться общественных слушаний. А затем появляется художник, выбирает самый эффектный образ, устраивает акцию, снимает её с нескольких камер и превращает существующий конфликт в собственное художественное высказывание.
Он не создавал движение, не обязательно глубоко погружён в вопрос и чаще всего не отвечает за последствия. Но именно он оказывается в центре кадра. Общественная проблема становится материалом, чужая борьба — драматургией, а её моральное напряжение — ресурсом для производства собственной значимости.
После этого появляются публикации, выставки, новые проекты, гранты, поездки и ещё одна строчка в биографии.
Искусство в этот момент начинает не помогать активизму, а паразитировать на нём.
Я не говорю, что любое социальное или экологическое искусство устроено именно так. Художник действительно может дать движению сильный образ, символ или язык. Может привлечь внимание к тому, что оставалось незаметным. Может помочь людям почувствовать то, что невозможно передать юридическим документом или журналистской заметкой.
Но художественный жест не должен выдавать себя за всю общественную работу.
Настоящее движение — это обычно не один человек с флагом. Это жители, организаторы, эксперты, журналисты, адвокаты и юристы. Это петиции, документы, общественные слушания, переговоры и суды. Иногда это годы довольно скучной, невидимой и неблагодарной работы.
На её фоне художник с красивым жестом получает несоизмеримо больше внимания. И здесь возникает вопрос: что именно он добавил к общей борьбе — кроме собственного присутствия?
Отдельная история — система грантов, резиденций и культурных программ. Чтобы обслуживать её повестку, необязательно быть буквально купленным. Никто не должен звонить художнику и говорить: «Сделай работу против этой застройки, этой электростанции или этой войны».
Заказ может вообще не звучать как приказ.
Система просто показывает, какие темы сейчас считаются актуальными, какие слова должны появиться в заявке, какие проекты получают финансирование и какие высказывания интересуют кураторов. Художник изучает эту среду примерно так же, как продавец изучает запросы на маркетплейсе: что сегодня востребовано, на какую общественную боль есть спрос, какую тему легче превратить в проект.
Это не обязательно сознательное мошенничество. Человеку может действительно нравиться такая жизнь: путешествовать, участвовать в резиденциях, знакомиться с интересными людьми, создавать проекты и чувствовать себя причастным к чему-то важному. Активизм может быть одновременно убеждением, профессией, карьерной стратегией и способом жить.
Но именно поэтому становится сложно понять, где заканчивается личное отношение к проблеме и начинается профессионально произведённая вера в собственную общественную значимость.
—>>
#onebit #loopperception #longread
Недавно мне попалась художественная работа, посвящённая экологическому конфликту вокруг городской застройки. Она вызвала у меня не столько сопереживание самой проблеме, сколько неприятный вопрос:
Художник здесь работает на тему — или тема работает на художника?
Есть тип искусства, который возникает рядом с уже разогретой общественной проблемой. Жители давно борются, журналисты пишут, эксперты разбирают документы, юристы готовят обращения, активисты собирают подписи и пытаются добиться общественных слушаний. А затем появляется художник, выбирает самый эффектный образ, устраивает акцию, снимает её с нескольких камер и превращает существующий конфликт в собственное художественное высказывание.
Он не создавал движение, не обязательно глубоко погружён в вопрос и чаще всего не отвечает за последствия. Но именно он оказывается в центре кадра. Общественная проблема становится материалом, чужая борьба — драматургией, а её моральное напряжение — ресурсом для производства собственной значимости.
После этого появляются публикации, выставки, новые проекты, гранты, поездки и ещё одна строчка в биографии.
Искусство в этот момент начинает не помогать активизму, а паразитировать на нём.
Я не говорю, что любое социальное или экологическое искусство устроено именно так. Художник действительно может дать движению сильный образ, символ или язык. Может привлечь внимание к тому, что оставалось незаметным. Может помочь людям почувствовать то, что невозможно передать юридическим документом или журналистской заметкой.
Но художественный жест не должен выдавать себя за всю общественную работу.
Настоящее движение — это обычно не один человек с флагом. Это жители, организаторы, эксперты, журналисты, адвокаты и юристы. Это петиции, документы, общественные слушания, переговоры и суды. Иногда это годы довольно скучной, невидимой и неблагодарной работы.
На её фоне художник с красивым жестом получает несоизмеримо больше внимания. И здесь возникает вопрос: что именно он добавил к общей борьбе — кроме собственного присутствия?
Отдельная история — система грантов, резиденций и культурных программ. Чтобы обслуживать её повестку, необязательно быть буквально купленным. Никто не должен звонить художнику и говорить: «Сделай работу против этой застройки, этой электростанции или этой войны».
Заказ может вообще не звучать как приказ.
Система просто показывает, какие темы сейчас считаются актуальными, какие слова должны появиться в заявке, какие проекты получают финансирование и какие высказывания интересуют кураторов. Художник изучает эту среду примерно так же, как продавец изучает запросы на маркетплейсе: что сегодня востребовано, на какую общественную боль есть спрос, какую тему легче превратить в проект.
Это не обязательно сознательное мошенничество. Человеку может действительно нравиться такая жизнь: путешествовать, участвовать в резиденциях, знакомиться с интересными людьми, создавать проекты и чувствовать себя причастным к чему-то важному. Активизм может быть одновременно убеждением, профессией, карьерной стратегией и способом жить.
Но именно поэтому становится сложно понять, где заканчивается личное отношение к проблеме и начинается профессионально произведённая вера в собственную общественную значимость.
—>>
1❤1🤔1💯1