— Я устала бояться, Чейз. Так устала. Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Хочу снова стать нормальной.
Чейз поднимает руку и проводит пальцами по моим волосам.
— Крошка, с тобой все в порядке. Ты идеальна такая, какая есть. Тебе не нужно бояться, когда ты со мной. Я прикрою тебя. Всегда.
— Я знаю. Я не боюсь тебя, Чейз. Я боюсь, что я слишком сломана для тебя.
— Мне нужно знать, что случилось, Хоуп... Мне нужно знать, кто, черт возьми, сделал это с тобой. — Он пытается скрыть гнев в своем голосе, но он там. Я его слышу.
Я не знаю, смогу ли рассказать ему. Я никому не рассказывала, кроме своей семьи и терапевта, к которому родители заставили меня пойти. Если он узнает, он больше не захочет меня. Он увидит меня такой, какая я есть. Испорченный товар.

— Мне действительно нужно снять свою квартиру, — застонала я, выходя из ванной, завернувшись в полотенце, и обнаружив свою мать, сидящую на моей кровати.
— Итак, Чейз, да? Он так же горяч без одежды, как и в ней? — Она игриво двигает бровями вверх и вниз.
— Фу, мам. Прекрати, просто прекрати. Я не собираюсь обсуждать это с тобой. И ты не можешь называть моего парня горячим. Никогда. Больше никогда. — Я закрываю рот рукой, когда до меня доходит смысл сказанного.
Улыбка моей мамы настолько широка, что я боюсь, как бы уголки ее губ не треснули. О черт, я только что назвала Чейза Мэтерса своим парнем.
— Парнем? Что ж, я одобряю.

— Привет.
— Хоуп, ты где? Потому что я сейчас смотрю на свою кровать, а она, черт возьми, пуста, детка.
— Чейз? Сейчас… Подожди, который час?
— Чуть больше полуночи. Я ушел с работы пораньше, чтобы вернуться домой к тебе, только тебя здесь нет.
— Сейчас полночь. Не звони мне в полночь, Чейз. Я спала. В своей собственной постели. Я перезвоню тебе утром. В разумный час. Как нормальный человек.
— Хоуп, не смей... — Связь прервалась. Она повесила трубку. Я уставился на телефон. Она, блядь, повесила трубку. Даже не дала мне ответа, почему ее нет в моей постели.

— Хоуп, милая, у тебя гость. — Папа трясет меня. Хотя я уже проснулась. Я не могла уснуть с тех пор, как повесила трубку, разговаривая с Чейзом.
Я хотела перезвонить и извиниться. Но также хотела стоять на своем. Иногда мое упрямство берет верх.
— Что? Кто? — спрашиваю я, хотя уже знаю.
— Серьезно? И сколько у тебя парней готовы залезть на стену моего дома, чтобы увидеть тебя посреди ночи, Хоуп? Вообще-то, нет, не отвечай. Хочешь, я его прогоню? С удовольствием...
— Нет, пап, стой. — Я вскакиваю с кровати с куда большим количеством энергии, чем следовало бы. — Он правда лез по стене дома? — спрашиваю я с дурацкой ухмылкой на лице.
— Ага, я чуть его задницу не пристрелил, — рычит папа.

— Могу ли я предложить вам что-нибудь выпить, сэр? — Она сверкает яркой улыбкой и слишком большим декольте, наклоняясь сильнее, чем необходимо.
Я чувствую, как ногти Хоуп впиваются в мою ладонь. Повернув к ней голову, я наклоняюсь и целую её в губы, гораздо более откровенно, чем хотелось бы.
— Хочешь чего-нибудь выпить, детка? — спрашиваю я её.
— Вино. Спасибо, папочка.
Я прикрываю смех кашлем. Хоуп совсем не похожа на легкомысленную девчонку, но этот голос и надутые губки, которые она изображает, заслуживают чертова «Оскара».

Две розовые полоски. Я смотрю на палочку, которая только что изменила мою жизнь навсегда. Я всегда любила розовый цвет. Он был моим любимым, но сейчас, на этой палочке, мне не помешало бы чуть меньше этого зловещего оттенка. Мои руки дрожат. Беременна. Что, черт возьми, мне делать? Мне восемнадцать. Я только что закончила школу. Я не могу быть беременной.

— О Боже, это так приятно. Почему это так приятно? — Ава стонет, когда ее спина выгибается под неестественным углом.
Я с хлопком отпускаю ее грудь.
— Детка, ты сломаешь себе спину, если будешь продолжать так сгибаться. — Я кладу руку ей на грудь и вдавливаю ее в матрас.
— Я очень гибкая, Ной. Ты же знаешь, я балерина.
В моей голове проносятся образы всех способов, которыми я хочу проверить, насколько она гибкая. Блять.
— Нам будет очень весело проверять эту теорию. Но не сегодня.

— Ладно, я не стану разбалтывать, что ты богаче, чем Ричи Рич. — Она бросает взгляд на свое платье. — Я переоденусь. У меня есть кое-что повседневнее.
Как выяснилось, ее вариант «повседневности» состоит из пары джинсовых шорт от Gucci, которые чертовски коротки, белых высоких кед Converse и белой блузки настолько прозрачной, что я без труда узнаю розовый кружевной лифчик под ней.
— Что? Слишком просто?
— Скорее уж, слишком много чертовски открытой кожи, — рычу я.
— Ну что ж, да, ты к этому привыкнешь. — Она улыбается, направляясь ко мне.
— Эй, детка? — спрашиваю я.
— Да?
— Есть шанс, что ты захочешь оставить эту сумку Chanel здесь?
Она переводит взгляд с меня на сумку.
— Знаешь, мы всегда можем позволить им думать, что я вроде как твоя сахарная мамочка или что-то в этом роде? — предлагает она.

Выходя из дверей сцены, я улыбаюсь, увидев, как Ной прислонился к стене. Когда я иду к нему, замечаю, что он не улыбается в ответ. На самом деле он выглядит… грустным. Нервным. И тут до меня доходит. Он в форме.
Я качаю головой, слезы уже текут по щекам. Я обхватываю его шею руками. Может быть, если я буду держать его достаточно крепко, он не сможет уйти.
— Прости меня, детка. Мне так чертовски жаль, — шепчет он мне на ухо. Я делаю шаг назад.
— Нет, ты не уходишь. Скажи, что ты не уходишь. Ты не можешь, — рыдаю я.
Ной остается невозмутимым, он не двигается ни на дюйм. Я слышу, как старший брат зовет меня по имени, но решаю его игнорировать. Мои руки упираются в грудь Ноя, а затем начинают колотить по ней.
— Прости, Ава. У меня нет выбора. Я должен, — тихо говорит он.