* * *

…когда-нибудь мне вдруг станет
интересно существовать,
и счастье, что вселенная не может
разделить со мной
значение слова «поздно».
я оденусь вечером, выйду в путь,
осенённый зна‌ком
наследников Ориона.
они бросят под ноги
первый луч холода наугад,
не зная правил игры и кто
поскользнётся первым.
улыбнусь придорожным кустам
и автозаправкам,
нарочным птицам,
случайным автомобилям –
таким же заброшенным игрушкам,
как всё здесь,
на минуту поверив, что сначала
они улыбнулись мне.
ведь не зря же хайвэй – это «здравствуй, дорога»
или «высокий путь».
и когда минута истончится в небо,
можно будет наконец-то тихо выдохнуть
последнее облачко пара
в последний раз.

Перевод из Уоллеса Стивенса (1879–1955).

Ясная суть вещей

Листья опали, и мы возвращаемся
к ясной сути вещей. Словно бы
это последние минуты воображения,
безжизненный сухоцвет науки.

Трудно даже спросить: а что это? –
о чистом холоде, о беспричинной печали.
Великое здание стало утлой лачугой,
ничьи шаги не скрипнут по этажам.

Впервые так остро жаждет краски оранжерея,
дымоход полсталетний споткнулся и замер.
Тщетны усилия, прахом летят по кругу
в мельтешащем круженье людей и мух.

И всё же отсутствие воображения предстояло
вначале представить. Великий пруд,
его ясную суть без листьев, ила и отражений;
вода, как немытое стекло, выражает особую

тишину, тихость крысы, вылезшей посмотреть
на великий пруд и увядшие лилии. Всё это
ещё предстояло вообразить – неизбежное знание,
необходимое, словно необходимость сама.

Wallace Stevens
The Plain Sense of Things

After the leaves have fallen, we return
To a plain sense of things. It is as if
We had come to an end of the imagination,
Inanimate in an inert savoir.

It is difficult even to choose the adjective
For this blank cold, this sadness without cause.
The great structure has become a minor house.
No turban walks across the lessened floors.

The greenhouse never so badly needed paint.
The chimney is fifty years old and slants to one side.
A fantastic effort has failed, a repetition
In a repetitiousness of men and flies.

Yet the absence of the imagination had
Itself to be imagined. The great pond,
The plain sense of it, without reflections, leaves,
Mud, water like dirty glass, expressing silence

Of a sort, silence of a rat come out to see,
The great pond and its waste of the lilies, all this
Had to be imagined as an inevitable knowledge,
Required, as a necessity requires.

Читаю перевод из Стивенса и оригинальный текст.

Перевод «King Of The River» Стэнли Кьюница (1905–2006).

Речной Король

Будь прозрачна вода,
будь она тиха –
но вода смутна
и она немолчна –
ты увидел бы,
как выскользнул из кожи,
стремясь против течения,
шлёпая, биясь,
кувыркаясь
над камнями,
пока не раскрасишь их
кровью живота своего:
Плавниковое Я,
сгусток мышц, что скручивается
и распрямляется.
Будь знание тебе дано –
но оно не твоё,
ведь мембраны забиты
самообманом
и радужный образ плывёт
в текущем зеркале –
ты бы сам себе поразился,
иной плоти, отягченной
молоками, истерзанной,
рвущейся сквозь плотину,
что объемлет эту заводь оргий.

Приди. Окунись в сии воды.
Возрасти и затем умри.

Будь силы тебе даны
вырваться из клеток –
но воображение меркнет
и двери чувств замыкаются
на дитя внутри –
ты посмел бы измениться,
как сейчас меняешься,
становясь тем, чего ты боишься,
покидая лишь человеческое.
Сухое пламя тебя гложет,
жир стекает с костей,
флейты жабр теряют цвет.
Теперь ты остов для паразитов.
Огромные часы твоей жизни
замедляются,
малые часы сходят с ума.
Для этого ты родился,
крик обращал к ветру
и слышал в ответ:
«Не я выбрал дорогу,
она выбрала меня».
Ты ощущал вкус огня во рту,
пока язык не обуглился
пророческим восторгом:
«Сгори со мной!
Одна есть музыка – время,
и танец один – любовь».

Будь сердце чистым –
но оно нечисто –
ты бы признал:
больше ничто не в силах
тебя заставить
и удержать,
только жажда и ностальгия,
лестница о двух ступенях
между адом и раем.
У предела последней тайны,
в абсолютный звериный час
ты смотрел в глаза
себе-творению,
глаза, подёрнутые безумием,
и сказал так:
он не сломлен, он держится,
гибкий и неколебимый
внутри своего сияния,
вечно наследуя то солёное королевство,
откуда изгнан он
навсегда.

Перевод «Snakes of September» из Стэнли Кьюница (1905–2006).

Змеи в сентябре

Всё лето я слышал их
шуршание в зарослях сада,
они всегда чуть опережали меня,
от одного участка к другому:
шёпот среди калин,
сигнал из глубин живой изгороди,
гибкие тени в кустах барбариса.
Теперь, когда ночью тянет холодом
и всё однолетнее отцвело,
я думал, их кровь замедлится
и они ускользнут в нижний мир,
пока не грянул мороз.
Но нет. В обманной ласке полдня,
с дерзким вызовом, поразившим некогда
иной сад, эти двое у всех на виду
сквозь узкий просвет в густой
хвойной парче северной ели
сплелись вниз головами
в любовный узел без стыда.
Я простираю руку и касаюсь
зернистого сухого гравия их кожи.
В конце концов,
мы равноправны на этой земле
и связаны общим заветом.
От моего касания
дикий побег творения
колеблется и дрожит.

Stanley Kunitz
The Snakes Of September

All summer I heard them
rustling in the shrubbery,
outracing me from tier
to tier in my garden,
a whisper among the viburnums,
a signal flashed from the hedgerow,
a shadow pulsing
in the barberry thicket.
Now that the nights are chill
and the annuals spent,
I should have thought them gone,
in a torpor of blood
slipped to the nether world
before the sickle frost.
Not so. In the deceptive balm
of noon, as if defiant of the curse
that spoiled another garden,
these two appear on show
through a narrow slit
in the dense green brocade
of a north-country spruce,
dangling head-down, entwined
in a brazen love-knot.
I put out my hand and stroke
the fine, dry grit of their skins.
After all,
we are partners in this land,
co-signers of a covenant.
At my touch the wild
braid of creation
trembles.

* * *

кто-то слышал что намечается дождь
и может быть целый ливень
он будет тысячью неострых иголок
но так ярко и солнечно падает масло сквозь нож
так при свете дня опрокинуты книжки с полок
и жонглёр подкидывает
десять оливок
успевая поймать их все

это капельку страшно
так рисовать на росе
всё что есть за окном из стекла мог бы взрезать поллок
касаясь тысячи нитей одной иглой
всё что спело радио хрипнет
его обломок
и осколок яблока прочь
из ясных вещей
метнётся пока все заняты
той игрой
без особых правил но что там звучит в коробке
все детали рассыпаны
вышибло в мире пробки
ты зачем в коридор выходишь собрать их
в аккуратные такие стопки

* * *

...угловато на дереве сонном сидела
и виднелась прозрачно, как если бы тело
наклонилось над тенью своею, упавшей
меж сегодняшней жизнью и жизнью вчерашней.

а на дереве сонном ни шелеста, звука,
не засветится платье, не вздрогнет кольчуга.
кто сплетает рубашечный лён одиноко,
улетает, не сидя всю ночь у порога.

это призраки льна, и вокруг только эхо,
капля в море слышна, это озеро смеха.
искупаться, умыться – ни ряби, ни плеска:
между светом и тенью разорванная занавеска.

Цветы легче пуль

он конечно был прав
но ещё цветы легче пуль
хотя смотря куда их нести
по ту сторону ограды
цветы после пуль
удивительно тяжелы
и склонны к падению

вообще ничего нет дальше
от пули
чем слово пуля
оно из детской игры
из грозной считалочки
даже бля как-то ближе
к тому что такое пуля

не сказать чтобы многие
любят цветы меньше пуль
просто разница стёрлась
пожимают плечами когда
им дают букеты металла 
идут дарить железных птиц
с гранеными клювами
в этих цветах столько пуль
проросли сквозь границы

цветы легче пуль
проблема пуль в головах
из головы пришли 
в голову вернулись
то есть их можно выдумать
гладко изобрести
а цветы посадить

или вырастить их не успеть
может как-то иначе растить
отгоняя серебряных мух-цветопийц
монохромных бескрылых
и ждать
и потом ещё ждать ждать ждать
ждатьждатьждатьждатьждатьждатьждать

    
…и снова весна
и дождаться цветов
тяжелее пуль

Эквиритмический перевод из Дэвида Боуи
«The Man Who Sold The World».

Человек, что предал мир

был разговор, как шаг
по лестнице, упруг –
лишь тень моя не в такт.
он молвил: «ты мой друг».
застигнута врасплох,
я бросила в ответ:
а разве ты не мёртв
уже как много лет?

нет-нет, всю жизнь
собой владели мы,
и вот исход:
человек, что предал мир.

со смехом сжав ладонь,
я устремилась в путь,
чтоб отыскать огонь
и дом когда-нибудь.
вокруг толпится мгла,
и мой невидящ взгляд.
ужель я умерла
так много лет назад?

как знать? всю жизнь
собой владели мы,
и вот исход:
человек, что предал мир.

Эквиритмический перевод «Sandman» Кирсти МакГи.

Песочный человек

Прежде чем коснётся век
сонная слеза
и Песочный человек
украдёт глаза,

и ступень внизу в ночи
скрипнет под ногой,
о, не плачь и не кричи –
я с тобой.

Поспеши сорвать букет
роз, пока в цвету,
ведь поблекнет яркий цвет,
тлея на лету.

Прежде чем скользнёт в окно
луч сквозь темноту,
когда тени сгинут в ночь –
я не уйду,

буду слушать поутру
голос, льющийся волной,
звук опавший подберу –
я с тобой.

Прежде чем в объятьях сна
обретёшь приют,
в чёрном облаке окна
вдруг мелькнут

давно забытый лик любви
и шёпот слов почти живой,
но их отзвук не лови –
я с тобой.

Поспеши сорвать букет
роз, пока в цвету,
ведь поблекнет яркий цвет,
тлея на лету.

Прежде чем коснётся век
сонная слеза
и Песочный человек…

* * *

не о том, не о том узнаёт себя
в первом шелесте лета:
на нём неподъёмная тяжесть,
из него необъятная лёгкость
словом быть –
безумным бездымным бездомным,
где алхимия алчет и плачет и мерным огнём горит,
заворачивается в плащ,
не утерян её секрет,
но блестящ
тот период в таблице,
которого больше нет:
что со звуком кварц-кварц изменяет безмерный ход?
и лягушки в болоте, и каменные часы,
с талым скрежетом двигаясь, отстают;
как заранее видно, что наперёд
каплевидные розы вбирают столько росы,
сколько могут на память рассеять разбить расплескать разъять!
и для капли одной мало тысячи терабайт.
cause the light, to be real light, it must not be light.
первородно горящим, молниевым, паровым –
изумляемся, падаем, поднимаемся, говорим.
потревоженный ливень сбит в воздухе, покорён
и окажется вновь дождём на лету едва ли,
о, как он проницателен, в нём океан имён! –
хлещущие вертикали горизонтали диагонали

01/10/2025

Из Роберта Фроста

Как далеко хозяин леса,
а снега лёгкая завеса
накрыла лес, и я смотрю
без тени собственного веса.

Лошадка фыркнет вроде: «тпрю,
зачем мы в гости к декабрю
меж мёрзлым озером и чащей,
где вечер густ, что твой колд брю?»

В ответ ей, словно бы из чаши
звёзд перевёрнутой, не чаще
одной в столетие – слеза
снежинки, на ветру летящей.

Лес манит – о, что будет за?..
Но клятва, что предать нельзя,
пока не даст закрыть глаза,
пока не даст закрыть глаза.

Перевод «Nothing Gold Can Stay» из Роберта Фроста (1874–1963).

Всё, что было золотым

Утром зелень золота,
недолги её лета.
Ранний лист и первый цвет
живы час, и вот их нет.
Тихо никнет лист к листу,
Рай повержен в немоту.
И уйдёт в полдневный дым
всё, что было золотым.

Nothing Gold Can Stay

Nature’s first green is gold,
Her hardest hue to hold.
Her early leaf’s a flower;
But only so an hour.
Then leaf subsides to leaf.
So Eden sank to grief,
So dawn goes down to day.
Nothing gold can stay.

Отредактировал давний перевод «The Road Not Taken» из Фроста, но степень редактуры такова, что вернее сказать – перевёл заново, взяв из прежнего варианта несколько удачных фрагментов.

Неизбранная дорога

Осенний лес. Развилка двух дорог.
Жалея, что не в силах выбрать обе,
я мучился в раздумьях, сколько мог:
одна из них стремилась в дальний лог
и там, петляя, пряталась в чащобе.

Но равная ей рядом пролегла,
по ней-то и шагнул я в самом деле,
что диче и нехоженей была,
хоть и на первой лиственная мгла
клубилась, и дороги зеленели.

Так на восходе равен каждый путь,
где листья, не притоптаны, лежали,
и я оставил мысль по всем шагнуть –
как никогда звучит когда-нибудь,
прийти в начало суждено едва ли.

Со вздохом вспомню я через года
осеннюю чащобу на рассвете:
дороги разветвились, и тогда
я выбрал ту, где не было следа,
теперь – следы единственные эти.

Перевод из Роберта Фроста.

Огонь и лёд

Иные молвят – мир сгорит,
иные – вмёрзнет в лёд.
Мне страсти опыт говорит
быть с тем, кто пламя предпочтёт.
Но если гибель суждена
ещё раз, ненависти лёд
мне также ведом,
и сполна
он подойдёт.

Fire and Ice

Some say the world will end in fire,
Some say in ice.
From what I’ve tasted of desire
I hold with those who favor fire.
But if it had to perish twice,
I think I know enough of hate
To say that for destruction ice
Is also great
And would suffice.

Перевод из Роберта Фроста.

Я близко знаю ночь

Я близко знаю ночь с недавних пор.
Я вышел в дождь и возвращался в дождь.
Я миновал огней ночных узор.

В глухих проулках след моих подошв.
Я мимо сторожа, что нёс дозор,
прошёл, на собственную тень похож.

Плескала тишина в моих шагах,
вдруг издали взметнулся чей-то крик
поверх домов – и разметался в прах,

ни зова, ни прощанья: только миг –
и снова тих небесный кругозор,
где циферблат светящийся возник

и смутный час на стрелках распростёр.
Я близко знаю ночь с недавних пор.

Acquainted with the night

I have been one acquainted with the night.
I have walked out in rain – and back in rain.
I have outwalked the furthest city light.

I have looked down the saddest city lane.
I have passed by the watchman on his beat
And dropped my eyes, unwilling to explain.

I have stood still and stopped the sound of feet
When far away an interrupted cry
Came over houses from another street,

But not to call me back or say good-bye;
And further still at an unearthly height,
One luminary clock against the sky

Proclaimed the time was neither wrong nor right.
I have been one acquainted with the night.

Перевод из Роберта Фроста.

Ноябрьская гостья

Печаль моя, когда она со мной,
так рада сумраку осенних дней
и дождь не променяла бы на зной,
любя деревьев обнажённый строй,
луга, темнеющие перед ней.

Уста её с восторгом говорят –
и я им тихо вторить обречён, –
что птицы больше в небе не парят,
что скромный шерстяной её наряд
серебряным туманом облечён.

Она целует лес, что облетел,
и низких туч тяжёлую кайму,
земли оскудевающей предел,
и думает, я их не разглядел,
с досадой спрашивая, почему.

А я ещё давно их полюбил –
предснежные леса, луга, холмы,
окрестности без красок и чернил,
но всё, о чём бы я так говорил,
уже сияет от её хвалы.

My November Guest

My Sorrow, when she's here with me,
Thinks these dark days of autumn rain
Are beautiful as days can be;
She loves the bare, the withered tree;
She walks the sodden pasture lane.

Her pleasure will not let me stay.
She talks and I am fain to list:
She's glad the birds are gone away,
She's glad her simple worsted grey
Is silver now with clinging mist.

The desolate, deserted trees,
The faded earth, the heavy sky,
The beauties she so truly sees,
She thinks I have no eye for these,
And vexes me for reason why.

Not yesterday I learned to know
The love of bare November days
Before the coming of the snow,
But it were vain to tell her so,
And they are better for her praise.