Читаю один из любимых моих текстов Бродского.

Некоторые мои тексты (в том числе не опубликованные ранее и здесь) в шестом номере "Таволги". Спасибо редакции журнала!
https://tavolga-journal.ru/six

НАБРОСКИ К ПОРТРЕТУ

даже отдельный шаг в сторону
от себя –
стоит подумать об этом, тут же
внутри двух зеркал сквозь
тысячу лиц
поёт миллион голосов, и они
видны друг в друге на равных.
пусть не сожжёт эта видимость
самую важную ложь, пусть
не погасит
собственного огня.
первый занавес упадёт случайно,
но если зашторят каждое стекло
в доме,
придётся вспоминать наощупь,
как под поверхностью выглядит небо,
линяют кучевые облака, и запах
вымытой шерсти цветёт в каждой луже…
<...>

* * *

Много сора и огня,
искры ржавые запели.
Что проходит сквозь меня,
остаётся в самом деле.

С одуванчиков сдувать
свет полуденного солнца,
улетает на раз-два,
ничего не остаётся.

Проворонить голубей,
пропустить цвета сквозь сито.
Вот вам капелька скорбей,
вот умыться вам корыто.

Видишь рыбки золотой
предвечерние наряды?
Прогуляемся домой,
вызывать такси не надо.

До чего тёплое начало осени!
В трёх шагах занимаются звуком ягоды черноплодки.
Рябью подёрнуто всё, что слышно.
Вёсла недвижны в лодке.
Пора бы выучить сердце, и вот
я знаю наизусть сериалы слов,
но зрелые вещи на крючке невесомости
ожидают ничьих шагов:
тропинки вкруг дерева,
птица-гравюра,
воздух дощатый,
осипший, промозглый…
Ветер уносит клочья дыма
над полузаброшенным домом,
и всё, что мило и почти любимо,
кажется едва знакомым.
Улетай, моё низкое небо,
кривыми шагами в зéмли повыше,
посмотрю на тебя с крыши.
Из черепков глины нелепо,
наспех сделанный зонт размок.
Этим дождём разве обжигаться,
он во всех частицах себя одинок –
призрак в доспехах из декораций.

Коперник

Он встал из-за стола и первый луч погас
И расчертил углы домашний призрак мелкий
Остался только свет немеркнущий из глаз
Текущие из век разбитые тарелки

Германской лебеды седеющий рассказ
И на коре следы от коготочков белки
И медленный но газ у нас в квартире газ
Невидимый на фоне ста слоёв побелки

Он выдумал письмо не верящий письму
Сломал стеклянный шар и поручил ему
Игольчатую пыль на поздний день рожденья –

Разбитый в клочья мир продегустировал
И множество мелком на мгле нарисовал
И всё смотрел в окно на плод чужого зренья

* * *

мы просыпа́лись посреди зимы
израненные отголоски лета
но не было там воздуха без тьмы
и не было здесь воздуха без света

поверх дыханья плыли алтари
слепой зари сияющая алость
на ободок затмения смотри
а остальное просто показалось

так по-домашнему входила смерть
блестящий из иных стратег и тактик
нам приоткрыла занавес галактик
и мы рискнём на это посмотреть

но влажная вода побег акаций
в крови растворены пойдём купаться
в туман лесного лога где в корнях
забытый сон запутался во снах

* * *

холодом блестит латунь
металлической осы
обронили на лету
телескоп котёл весы

водомерка вот не ставит
ни во что свои следы
чай из листьев шелест крыльев
разве тяжелей воды

ливень с листьями в грозу
лебедь с крыльями в росу
может это всё что liebe
тихо держит на весу

* * *

Осенние пруды.
Скучней не знаю слов.
Другое дело чистые,
о них когда-то спел Тальков.
Но что прудам за дело:
и это им надоело.
Закрылись на переучёт
и плещут так значительно,
и к ним никак не подойти
с стеклом увеличительным.

Такие дни кучнее дров,
корежимых в костре.
Тоскливее голодных снов
в промозглом октябре.
И перья уток с выводком.
Им зябко.
За ними клином водоём,
плывущий без остатка.
Рабочий кинул молотком,
упала куропатка.
Садок судей, а судьи кто?
Так царственно цунами
бредёт по берегу в пальто
и умирает перед нами.

Вот перья длинные собак,
вот шерсть еловых уток.
Звериный зонтик, полумрак,
но есть в нём промежуток.
Се вновь осенние пруды
поставили себя на паузу,
препоручив свои труды
Ефрону и Брокгаузу.

Толковей, чем октябрь, зима,
и переждёт себя сама,
и пережжёт себя дотла.

И не поймёт, чего ждала.

Перевод из американского поэта Стэнли Кьюница (1905–2006).

ПОРТРЕТ

Моя мать так и не простила отца
за то, что он покончил с собой,
да ещё так по-дурацки:
в городском парке,
именно той весной,
когда я должен был появиться на свет.
Она заперла его имя
в самом дальнем шкафу
и не выпустила ни разу,
а я слышал, как оно бьётся.
Однажды я спустился с чердака,
держа в руках пастельный портрет.
У незнакомца на портрете были
глубокие карие глаза,
густые усы
и тонкие губы.
Она порвала портрет на клочки
без единого слова
и дала мне пощёчину.
Теперь мне шестьдесят три.
Я всё ещё чувствую,
как горит щека.

Stanley Kunitz
THE PORTRAIT

My mother never forgave my father
for killing himself,
especially at such an awkward time
and in a public park,
that spring
when I was waiting to be born.
She locked his name
in her deepest cabinet
and would not let him out,
though I could hear him thumping.
When I came down from the attic
with the pastel portrait in my hand
of a long-lipped stranger
with a brave moustache
and deep brown level eyes,
she ripped it into shreds
without a single word
and slapped me hard.
In my sixty-fourth year
I can feel my cheek
still burning.

* * *

…когда-нибудь мне вдруг станет
интересно существовать,
и счастье, что вселенная не может
разделить со мной
значение слова «поздно».
я оденусь вечером, выйду в путь,
осенённый зна‌ком
наследников Ориона.
они бросят под ноги
первый луч холода наугад,
не зная правил игры и кто
поскользнётся первым.
улыбнусь придорожным кустам
и автозаправкам,
нарочным птицам,
случайным автомобилям –
таким же заброшенным игрушкам,
как всё здесь,
на минуту поверив, что сначала
они улыбнулись мне.
ведь не зря же хайвэй – это «здравствуй, дорога»
или «высокий путь».
и когда минута истончится в небо,
можно будет наконец-то тихо выдохнуть
последнее облачко пара
в последний раз.

Перевод из Уоллеса Стивенса (1879–1955).

Ясная суть вещей

Листья опали, и мы возвращаемся
к ясной сути вещей. Словно бы
это последние минуты воображения,
безжизненный сухоцвет науки.

Трудно даже спросить: а что это? –
о чистом холоде, о беспричинной печали.
Великое здание стало утлой лачугой,
ничьи шаги не скрипнут по этажам.

Впервые так остро жаждет краски оранжерея,
дымоход полсталетний споткнулся и замер.
Тщетны усилия, прахом летят по кругу
в мельтешащем круженье людей и мух.

И всё же отсутствие воображения предстояло
вначале представить. Великий пруд,
его ясную суть без листьев, ила и отражений;
вода, как немытое стекло, выражает особую

тишину, тихость крысы, вылезшей посмотреть
на великий пруд и увядшие лилии. Всё это
ещё предстояло вообразить – неизбежное знание,
необходимое, словно необходимость сама.

Wallace Stevens
The Plain Sense of Things

After the leaves have fallen, we return
To a plain sense of things. It is as if
We had come to an end of the imagination,
Inanimate in an inert savoir.

It is difficult even to choose the adjective
For this blank cold, this sadness without cause.
The great structure has become a minor house.
No turban walks across the lessened floors.

The greenhouse never so badly needed paint.
The chimney is fifty years old and slants to one side.
A fantastic effort has failed, a repetition
In a repetitiousness of men and flies.

Yet the absence of the imagination had
Itself to be imagined. The great pond,
The plain sense of it, without reflections, leaves,
Mud, water like dirty glass, expressing silence

Of a sort, silence of a rat come out to see,
The great pond and its waste of the lilies, all this
Had to be imagined as an inevitable knowledge,
Required, as a necessity requires.

Читаю перевод из Стивенса и оригинальный текст.

Перевод «King Of The River» Стэнли Кьюница (1905–2006).

Речной Король

Будь прозрачна вода,
будь она тиха –
но вода смутна
и она немолчна –
ты увидел бы,
как выскользнул из кожи,
стремясь против течения,
шлёпая, биясь,
кувыркаясь
над камнями,
пока не раскрасишь их
кровью живота своего:
Плавниковое Я,
сгусток мышц, что скручивается
и распрямляется.
Будь знание тебе дано –
но оно не твоё,
ведь мембраны забиты
самообманом
и радужный образ плывёт
в текущем зеркале –
ты бы сам себе поразился,
иной плоти, отягченной
молоками, истерзанной,
рвущейся сквозь плотину,
что объемлет эту заводь оргий.

Приди. Окунись в сии воды.
Возрасти и затем умри.

Будь силы тебе даны
вырваться из клеток –
но воображение меркнет
и двери чувств замыкаются
на дитя внутри –
ты посмел бы измениться,
как сейчас меняешься,
становясь тем, чего ты боишься,
покидая лишь человеческое.
Сухое пламя тебя гложет,
жир стекает с костей,
флейты жабр теряют цвет.
Теперь ты остов для паразитов.
Огромные часы твоей жизни
замедляются,
малые часы сходят с ума.
Для этого ты родился,
крик обращал к ветру
и слышал в ответ:
«Не я выбрал дорогу,
она выбрала меня».
Ты ощущал вкус огня во рту,
пока язык не обуглился
пророческим восторгом:
«Сгори со мной!
Одна есть музыка – время,
и танец один – любовь».

Будь сердце чистым –
но оно нечисто –
ты бы признал:
больше ничто не в силах
тебя заставить
и удержать,
только жажда и ностальгия,
лестница о двух ступенях
между адом и раем.
У предела последней тайны,
в абсолютный звериный час
ты смотрел в глаза
себе-творению,
глаза, подёрнутые безумием,
и сказал так:
он не сломлен, он держится,
гибкий и неколебимый
внутри своего сияния,
вечно наследуя то солёное королевство,
откуда изгнан он
навсегда.

Перевод «Snakes of September» из Стэнли Кьюница (1905–2006).

Змеи в сентябре

Всё лето я слышал их
шуршание в зарослях сада,
они всегда чуть опережали меня,
от одного участка к другому:
шёпот среди калин,
сигнал из глубин живой изгороди,
гибкие тени в кустах барбариса.
Теперь, когда ночью тянет холодом
и всё однолетнее отцвело,
я думал, их кровь замедлится
и они ускользнут в нижний мир,
пока не грянул мороз.
Но нет. В обманной ласке полдня,
с дерзким вызовом, поразившим некогда
иной сад, эти двое у всех на виду
сквозь узкий просвет в густой
хвойной парче северной ели
сплелись вниз головами
в любовный узел без стыда.
Я простираю руку и касаюсь
зернистого сухого гравия их кожи.
В конце концов,
мы равноправны на этой земле
и связаны общим заветом.
От моего касания
дикий побег творения
колеблется и дрожит.

Stanley Kunitz
The Snakes Of September

All summer I heard them
rustling in the shrubbery,
outracing me from tier
to tier in my garden,
a whisper among the viburnums,
a signal flashed from the hedgerow,
a shadow pulsing
in the barberry thicket.
Now that the nights are chill
and the annuals spent,
I should have thought them gone,
in a torpor of blood
slipped to the nether world
before the sickle frost.
Not so. In the deceptive balm
of noon, as if defiant of the curse
that spoiled another garden,
these two appear on show
through a narrow slit
in the dense green brocade
of a north-country spruce,
dangling head-down, entwined
in a brazen love-knot.
I put out my hand and stroke
the fine, dry grit of their skins.
After all,
we are partners in this land,
co-signers of a covenant.
At my touch the wild
braid of creation
trembles.

* * *

кто-то слышал что намечается дождь
и может быть целый ливень
он будет тысячью неострых иголок
но так ярко и солнечно падает масло сквозь нож
так при свете дня опрокинуты книжки с полок
и жонглёр подкидывает
десять оливок
успевая поймать их все

это капельку страшно
так рисовать на росе
всё что есть за окном из стекла мог бы взрезать поллок
касаясь тысячи нитей одной иглой
всё что спело радио хрипнет
его обломок
и осколок яблока прочь
из ясных вещей
метнётся пока все заняты
той игрой
без особых правил но что там звучит в коробке
все детали рассыпаны
вышибло в мире пробки
ты зачем в коридор выходишь собрать их
в аккуратные такие стопки

* * *

...угловато на дереве сонном сидела
и виднелась прозрачно, как если бы тело
наклонилось над тенью своею, упавшей
меж сегодняшней жизнью и жизнью вчерашней.

а на дереве сонном ни шелеста, звука,
не засветится платье, не вздрогнет кольчуга.
кто сплетает рубашечный лён одиноко,
улетает, не сидя всю ночь у порога.

это призраки льна, и вокруг только эхо,
капля в море слышна, это озеро смеха.
искупаться, умыться – ни ряби, ни плеска:
между светом и тенью разорванная занавеска.