Поздняя проза Беккета - попытка писать после того, когда все слова уже сказаны, а события пережиты. Хроника увядания человеческого тела и дискурсивного тела писателя. Абсурд становится ощутимее, оголяется до беспримесных форм под бременем старения и скоро грядущей смерти. Абсурдна не только реальность, но и попытка её описать, сами слова кажутся всего лишь бессвязным, на первый взгляд, потоком речи. Самодостаточный текст: холодный, отстраненный, словно искаженно документалисткий или минималистически кинематографичный. Текст, каким он является читателю в отрыве от смысловой, интеллектуальной или эмоциональной составляющей. Любые интерпретации кажутся излишними, искусственно притянутыми и даже фальшивыми. Если читать, параллельно слушая ненавязчивую минималистическую электронную музыку, ощущаешь медиативный эффект,эффект погружения, растворения в теле текста. Смешанные ощущения бессмысленности и удовольствия от соприкосновения с оголенным нервом литературы, которое стремишься растянуть на бесконечно длительное время.

Выбери жизнь в одном из новых строящихся или уже построенных районов Москвы или ближнего Подмосковья.
Выбери дом, уникальный в своей одинаковости, с балконом, современной планировкой, раздельным санузлом и большой кухней.
Выбери детскую площадку, беговые и велосипедные дорожки, турники и тренажёры для мышц груди и пресса.
Выбери сетевые магазины "Пятёрочка" и "Перекрёсток", круглосуточные табачки и алкомаркеты, ветеринарные аптеки и аптеки "Планета здоровья" в шаговой доступности.
Выбери удобное расположение автобусных остановок и станций метро, выгодные тарифы на такси и бонусные карты для жд переездов и авиа перелетов.
Выбери здоровые отношения с девушкой, ухоженной и аккуратной, хозяйственной и в меру мудрой, раз в неделю убирающей вашу просторную трёхкомнатную квартиру и раз в сутки без пререканий исполняющую свои супружеские обязанности.
Выбери высокооплачиваемую работу в комфортном офисе недалеко от дома с графиком 5/2 и дополнительными выплатами за работу в выходные и праздничные дни.
Выбери дружный молодой коллектив, уверенно справляющийся с любыми задачами и вызовами, стоящими перед компанией.
Выбери режим дня, здоровое питание, контрастный душ и гимнастику по утрам, ванну с пеной, ароматическими свечами и тонизирующими кожу кремами вечером.
Выбери две кружки пива с друзьями в вечер пятницы после рабочего дня и один Лонг Айленд с девушкой в воскресенье после прогулки по центральной улице города.
Выбери только целесообразные и строго рассчитанные высказывания, полностью выхолащиващие из речи любую спонтанность или витальный порыв.
Выбери расчетливость, предприимчивость и житейскую смекалку, полностью соответствующие рыночному духу любых аспектов жизни.
Выбери уверенность в себе, формальную доброжелательность, дежурную вежливость и чёткое понимание собственных интересов, культивируемые массовой культурой и современной психологией
Выбери нормальную жизнь в нормальном обществе с нормальными моральными ценностями и ориентирами.
Выбери все это и попробуй остаться человеком.

Прочитал в течение месяца практически друг за другом "Minima moralia" Теодора Адорно и "Духовную ситуацию времени" Карла Ясперса и решил объедить возникшие размышления в одну заметку. Работы антогонистичны по стилю изложения - у Адорно сборник эссе и пассажей, весьма условно объединенных тематически, у Ясперса же абстрактный философский текст, выдержанный практически в соответствии с классическим каноном, идеи которого, тезисно представленные ещё во введении, последовательно развиваются по ходу повествования - и при этом почти тождественны по эмоциональной тональности и выбору рассматриваемых проблем. Проблемы современного мира (хронологически примерно, с момента окончания первой мировой войны и до наших дней, в общем, весь 20 век и актуальная современность), к большому сожалению и даже ужасу, ни у кого уже почти не вызывают удивления, потому не требуют в своей роковой тривиальности исключительно пристального рассмотрения. Кризис подлинного гуманизма и подлинного человеского существования, общественная отчужденность при разрастающейся внешней коллективности, связанное с этим расширение влияния ведомых и необразованных масс на формирование средней (равно низкопробной) культурной повестки/ситуации (в политике, экономике, искусстве, etc), механизация и разделение труда, связанная с этим механизация и автоматизация самого человеческого существования, полная потеря человеком смысловых и ценностных ориентиров, мировоззренческая дизориентация, страх(angst) перед погружением в ничто, пошлость экономической рациональности и целесообразности, где ничего не бывает свободным и ценным самим по себе - список можно продолжать бесконечно. Человек 21 века каждый день ощущает все бремя подобных неразрешенных проблем на себе лично,правда, только в том случае, если у него ещё сохранилась способность к рефлексии.
Но вернемся к Адорно и Ясперсу. Совпадая в непримиримой критике современности, они тем не менее расходятся в выборе путей ее трансформации во что-то позитивное и отвечающее запросам подлинной человеческой экзистенции.

Адорно критик с так называемой левой стороны, марксист, пусть и не ортодоксальный. В своей работе не даёт каких-то однозначных прогнозов на будущее или конкретных способов преодоления кризиса современной духовной ситуации. Исторический контекст написания Minima moralia совершенно не способствовал хоть сколь оптимистичным прогнозам, пусть даже потенциальным. Окончание Второй Мировой войны, вынужденная эмиграция, моральная растоптанность и крах последних остатков гуманизма в мире после Освенцима вынужденно сделали книгу едкой, бескомпромиссной, местами разочарованно ироничной и одновременно проникнутой выстраданным осознанием хрупкости человеческого бытия. Явными маркерами, разбросанными по всему тексту, "левизны" Адорно выступают постоянные нападки на буржуазную действительность во всех ее проявлениях, акцентированный анализ современных форм труда и экономических отношений, опора на идеалистическую диалектику Гегеля и диалектический материализм Маркса.

Ясперсу, безусловно, чужды левые идеи из-за их ориентированности, в первую очередь, на коллективное, растворение индивидуального и диктат общественных интересов над частными свободами, пусть и в лучшем из возможных - комунистическом - мире. Впрочем, современной демократии достаётся не меньше. Ясперс - одинокий аристократ духа в лучших традициях философии Античности, учения о мусическом воспитании Платона или этики Аристотеля. Его позиция умеренно консервативная, потому и в качестве наилучшей формы правления видится ему аристократия, но т.к в современных реалиях подлинная аристократия невозможна, вся ответственность за сохранение или робкое воскресение в бездуховном мире крупицы подлинного бытия перекладывается на плечи отдельной личности. Самобытие, человек есть то, что должно перейти, человек - принципиально незавершимый проект, пограничные ситуации, свобода и потенция - проблематика в лучших традициях экзистенциальной философии, недаром Ясперс является одним из ее отцов основателей.

И под конец немного исключительно субъективного мнения. Адорно читать интереснее, хотя и, безусловно, труднее. Обилие поднятых тем и реминисенций на культурные произведения разных жанров и лет, конкретность и фактологичность, политическая ангажированность и ясность позиции выгодно отличает его текст от текста Ясперса. "Духовная ситуация времени" читается достаточно быстро и без видимых затруднений, но со временем ее излишняя абстрактность и теоретическая, отвлеченность начинает утомлять. Ощущение, что Ясперс растекается мыслью по древу и выступает "за все хорошее против всего плохого". Кроме того, Адорно актуален и для леволиберальной повестки современности(хорошо ли это - вопрос риторический), а за Ясперса в некоторых местах очевидно говорит ресентимент из-за поражения Германии в Первой Мировой войне. Тем не менее в своей критике современных общественных реалий и культуры, в целом, обе работы горько актуальны и по истине важны.

Читаю на морском побережье между непродолжительными купаниями "Искусство романа" Милана Кундеры. Основной акцент в романном мастерстве, насколько я это могу понять, конечно, Кундера смещает на создание или сотворение автором особого мира, населённого вымышленными персонажами. Кажется, что это только иллюзия, но задача настоящего писателя - в каждом своём герое раскрыть какую-то определённую человеческую возможность становления, некую грань бытия. Что-то такое, чем человек потенциально может стать, идя по определённому пути до предела. Этот путь или возможность уже изначально заложены в человеческом бытии. Потому писатель ничего не предсказывает и не придумывает, а как бы высвечивает скрытую до его сакрального(пусть так) акта писательства крупицу бытия. И весь романный мир, в итоге, кажется хоть и гротескным, но при этом странно реальным. Ведь человечество в будущем легко может пойти по такому пути, который, в конечном итоге, окажется страшнее самого точного романного (пред) видения.

Кундера неслучайно много говорит о Кафке и уже экзистенциальном, а не литературном явлении - кафкианство. В искусстве сотворения миров, полных сновидческого мистицизма и гиперболизированного реализма, одинокого гения из Праги ещё никому не удавалось превзойти. Миры Кафки конкретны, в них узнаются авторитарные и тоталитарные режимы разных стран(можно подставлять любую) бюррократия и формализм, свойственные, в общем-то, любому современному государству. И вместе м тем эти миры предельно абстрактны и ирреальны. Нигде кафкианский абсурд не встречается столь концентрированно и не обладает такой притягательной магией, как на страницах его романов.

Внезапно мне попадается заметка в телеграмм канале про новый сборник Кирилла Рябова(лучшего, я не шучу, писателя своего и, к счастью, моего поколения) "Фашисты". И в этой заметке есть фраза: "Созданный Рябовым мир зыбок и иллюзорен, это мир кошмарных снов, которые и кошмарами-то не совсем правильно называть."
Точно! Вот оно современное кафкианство, точнее рябовщина. Максимально абстрактные герои рассказов и романов Рябова - ими могут быть твой сосед Вася с пятого этажа или человек таких гипертрофированных качеств, которого и в жизни-то не встретишь - населяют гротескный мир русской провинциальной хтони, который кажется максимально пугающим и отталкивающим, но одновременно таким родным и знакомым. Рябов переносит конкретный мир серой и беспросветной русской действительности в абстрактное пространство романа, существующее исключительно по законам писательства. В этом сила произведений Рябова, воздействующих на читателя и на литературном уровне, и на уровне культурного кода человека, рожденного в российских реалиях.

Некоторые уровни понимания, на которые раскладывается "Молода и прекрасна" Франсуа Озона.

Первый(очевидный). Изабель в своей открытой (к середине фильма) порочности представляется искреннее и честнее, чем окружающие её люди(включая собственную семью), застывшие в своей показной нормальности и мнимой праведности. У людей есть скелеты в шкафу, и это нормально. Люди мастурбируют, изменяют, любят дальних и не любят ближних, и это нормально. Маскировать это нормами приличия и мелкобуржуазной моралью принято, но нечестно. Изабель бросает вызов людям, живущим только неподлинным бытием общественных условностей. В своих юношеских поисках себя, в открытии возможностей любви, своего тела и сексуальности Изабель не боится показаться внешне циничной и аморальной, в этом ее честность хотя бы перед самой собой. В критике этой приличествующей мелкой буржуазии морали Франсуа Озон, как мне кажется, немного уходит в левую(Марксистскую) критику в ее утопичном ключе перманентной революции и победы юности над отжившим свое старым поколением и его устоями.

Второй(неочевидный). Многие сцены хочется рассматривать через призму психоанализа Фрейда,в основном, конечно, в его понимании семейной сексуальности. Это и отношения Изабель со своим младшим братом. Брат явно переживает робкий рассвет сексуальности, постепенно вступающей в права. Конечно, его отношения с Изабель сложно назвать исключительно родственными. Сестра - первый яркий сексуальный образ в его сознании. Он хочет быть с ней душевно близок и откровенен, однако эта близость рискует перейти в интимную.
Далее, и главное, это отношения Изабель со своим отцом и отчимом. Развод родителей и, как следствие, утрата постоянного присутствия отца в жизни заставляют Изабель замещать дочерние чувства на сексуальные к возрастным и опытным любовникам, в постели с которыми она бессознательно чувствует себя более защищенной и одновременно уязвимой. Часть этого замещения распространяется и на отчима. Этим можно объяснить и особую привязанность, которую Изабель испытывала к своему последнему роковому любовнику, так же относившемуся к ней с отцовской нежностью и теплотой.

Третий (самый важный) Изабель весь фильм пытается нащупать в отношениях с людьми так необходимую всем нам нежность. Или, другими словами, выстроить отношения с Другими не с помощью формальной морали или жестокости низменных инстинктов, а с помощью возможности быть уязвимой и естественной и веры в такую же открытость и любовь,в ее самом идеальном понимании. Все ее внутренние поиски - попытка развенчать Сартровский тезис "Ад это другие". Квинтэссенцией таких попыток служит финальная сцена,в которой Изабель наконец получает эту нежность(пусть и мимолетную) от жены его умершего седого любовника.

Таким образом, в своем фильме Франсуа Озон поднимает три проблемы, в свое время подробно рассмотренные тремя одиозными философами. Проблема критики буржуазного устройства общества - Маркс, проблема бессознательного и сексуального - Фрейд и проблема Другого - Сартр. Сознательные ли это ориентиры режиссёра или вольность интерпретаций зрителя - вопрос открытый.

"Милая Фрэнсис" Баумбака - экзистенциальная трагикомедия о взрослении на все времена, но особенно актуальная для современного молодого мечтателя, ищущего себя в равнодушном и безликом мегаполисе, чей иллюзрный фасадный успех столь притягателен. Почувствовав себя счастливым единожды, человек стремится удержать это состояние навсегда, во всяком случае, на максимально длительный срок. Для этого он возвращается в ту же обстановку: города, бары, квартиры, в те же состояния: алкогольное или наркотическое опьянение, к тем же людям: попытки удержать или вернуть старые дружеские и любовные связи. Однако пережить посетившее человека однажды состояние удовлетворенности, безмятежности, гармонии с собой невозможно, если использовать для этого прежние декорации. Жизнь не стоит на месте, и в одну реку не войдёшь дважды. Юношеская беззаботность и кажущаяся свобода выбора, неограниченность этих выборов, слишком скоротечны, они дарят незабываемый, уникальный опыт, но необратимо проходят. И повторно пережить эту эйфорию юности не получится. Придётся взрослеть. И воспринимать этот скучный, серьёзный, жестокий мир, казалось бы, абстрактных взрослых без налёта юношеских иллюзий. И не просто воспринимать, а принимать в нем самое деятельное участие. Такой путь, в принципе, совершенно логичный и естественный выбрала Софи, лучшая подруга и большая человеческая любовь Фрэнсис. Помолвка, карьера, семейные торжества, переезд в другой город и т.д. Счастлива ли она? Едва ли. Даже, скорее, нет. Наверное, не того она хотела в юности или не думала, что все будет так пошло и по-мещански.
Другим путем упрямо идёт Фрэнсис, в 27 она не хочет трезво смотреть на реальность, а хочет вернуться в пору беззаботной юности с тусовками, отсутствием обязательств, свободой и бесконечными поисками себя. Счастлива ли она? Едва ли. Стремясь быть собой естественной, она полностью теряет всякие жизненные ориентиры, попытки вернуть ощущение эйфории, присущее молодости, когда кажется, что все дороги перед тобой открыты, терпят неудачи одна за одной. Жизнь отрезвляет, а реальность бьёт в лицо своим отбойным кулаком.
А трагедия, собственно, в том, что оба эти пути: принятие взросления с последующим предательством юношеских идеалов и мечтаний или же наоборот упорное неприятие оного и попытки утвердить в своей жизни бесконечную молодость, одинаково неудовлетворенны и влекут за собой несчетное множество разочарований. Но пройти через это перепутье придётся каждому рефлексирующему молодому человеку, таков закон жизни и, возможно, ее горькая прелесть.

Сложно сказать, ненавидит ли Триер людей или просто методично счищает с них, как чешую с рыбы, налёт социальных условностей в виде гетерономной морали, правовых норм и светских приличий, редуцируя человека до сплошных обнаженных животных инстинктов: насилия и сексуального удовлетворения. И тогда человек, уютно устроившийся в лоне социума и сверх Я, начинает узнавать, а затем постепенно ненавидеть самого себя. С последней точки зрения, Триер выступает лишь в роли проводника или врачевателя человеческих представлений о самом себе. Больше всего, кажется, достаётся женщинам. Мизогония, апофеозом которой, на мой взгляд, выступил его Антихрист, явственно прослеживается и в Нимфоманке. Но это отнюдь не яростная или обличительная позиция мужчины, прочно укорененного в патриархальном обществе. Это попытка сыграть против приличествований современного Триеру европейского общества, с его феминизмом, толерантностью, гендерной теорией и политкорректностью, но сыграть на его же поле и по его правилам. Называть вещи своими именами необходимо, более того только такая позиция может считаться по-настоящему искренней. Недаром это глас самой угнетаемой нимфоманки, глас, выступающий против морального(т.е полностью одобряемого социумом) взгляда Селигмана, который, кстати,и олицетворяет собой рацио или супер-эго доминирующего общества, прикрывающего свою доминацию и подавление книжным гуманизмом и мягкостью суждений. Раз все мы в своей сути животные, движимые полиморфным сексуальным инстинктом, лишь мимикрирующим со временем во что-то приличное под давлением воспитания, то исключения не должно быть ни для женщин, ни для мужчин. И критику женской порочной сексуальности можно воспринимать как мизогонию только для лучшей понятности или наглядности проявления этого инстинкта человеку патриархальной привычки, который в мужчине этот инстинкт принимает за что-то более или менее терпимое и, быть может, даже обыденное. Но от взгляда Триера не спрятаться никому, финал второй части Нимфоманки(хотя фильм необходимо воспринимать в единстве и желательно смотреть без перерыва) озвучивает приговор и супер-эго в лице Селигмана. Нож соскабливает последние чешуйки нормальности и обнажает голое пульсирующее желание плоти.
Стоит сказать, что Триер, в общем-то, никого и ничего не критикует и не обличает, он лишь подмечает, используя оптику своей философии, особенности социальной реальности и фиксирует эти наблюдения в фильмах.

Роман(или его подобие) как неудобный, несвоевременный и непонятный в этом, казалось бы, комфортном и прагматичном мире дагерротип, на котором угадываются очертания разлома веков,эпохи, самого мира. Геенна огненная уже разверзнута, демоны ада уверенной поступью расхаживают по земле, распугивая казенными сапогами последних ангелов, взмывающих к небу, чтобы больше никогда сюда не вернуться. На нашу долю только и остаются разорванные и разрозненные воспоминания о безвозвратно утраченном прошлом(культурном, историческом, личном), вызывающие не то щемящую ностальгию,не то лёгкие, но настойчивые приступы тошноты. Бесцельным, но кропотливым собиранием таких воспоминаний и занимается автор-герой Ротозеев, ленивый и ужасный К.Сперанский, следуя в этом проторенной дорогой пионеров исследования памяти Пруста и Газданова. Эту книгу можно воспринимать как путеводитель по миру человеческой культуры, такой необходимой и такой беспомощной перед лицом реальной угрозы. К прискорбию, угрозы не варварской, а цивилизованной. Эта угроза - дегенеративный плод соития невротичной усталости и психопатичной жестокости нашего века. Недаром Шпенглер считал цивилизацию фазой распада подлинной культуры. И действительно, читатель знакомится с таким количеством ничем не связанных(кроме, естественно, грезящего сознания автора) книг,фильмов, фамилий и имён писателей, режиссёров философов,что потрать он свое время на знакомство с первоисточниками, вполне бы стал эрудитом и незаурядным собеседником о, так называемом, высоком и вечном. Только будет ли у него это время? Памятуя о первых строках этой заметки,кажется, что нет. Потому точнее считать эту книгу, в чем, в общем-то, признается и сам К., единственным, пусть и не слишком надёжным, средством защиты, последним тонким листом невидимой брони, укрывающей любопытного читателя от надвигающейся в своей роковой неизбежности катастрофы. Эта тонкая,почти карманная книжица(лично я её переносил исключительно во внутреннем кармане пальто) может стать вашим надёжным спутником в окопе, подвале разрушенного дома или на пляже в чужом краю, а, возможно, и вашим проводником в фантастическую грезу, которая точно придёт на смену этой невыносимой реальности.

Некоторые философские теории обретают свое настоящее завершение только в художественной литературе. Текст иллюстрирует их, оживляя красками литературных приёмов и стилей. Только после таких метаморфоз теории закрепляются в сознании массового читателя, прорываясь через пелену бессознательных и часто пугающих ощущений(особенно это относится к теориям, описывающим и объясняющим современное.) Несомненно существует и обратное. Так, например, некоторые романы Достоевского предвосхитили Ницшеанский имморализм, породив непрекращающиеся толкования о заимствованиях и взаимном обогащении культур. Однако сейчас нас интересует первый случай. В таком ракурсе Мишель Уэльбек настоящий сын своего времени. В 70-80-х годах прошлого века Жан Бодрийяр конструирует свои основные концепты: общество потребления, симулякры и симуляции, власть символов и символическая смерть, на долгие годы, вплоть до настоящего момента, ставшие лейтмотивом западной мысли и мироощущения западного человека. А спустя пару десятилетий Уэльбек транслирует те же концепты посредством магического письма, способного погрузить читателя в состояние почти физически ощутимой меланхолии и упадка. Редко кому удаётся так точно попасть в нерв эпохи. Герои Уэльбека это представители западной цивилизации, запертые в границах постмодерна, потерявшие всякий смысл существования, обессиленные, утратившие сексуальное желание, апатичные и ленивые. Винтики умирающей и смердящей системы, которую сами же создали, из которой нет выхода, а вход определяется самим фактом рождения. "К Западу я не испытываю ненависти, только огромное презрение. Я знаю одно: такие как мы есть, мы смердим, ибо насквозь пропитаны эгоизмом, мазохизмом и смертью. Мы создали систему, в которой жить стало невозможно, и хуже того, мы продолжаем распространять ее на остальной мир." Нападки на западную цивилизацию и на ее неуемное стремление распространить свои идеи и ценности на культуры, чуждых ей ментальностей, похожее на варварский захват во имя декларируемого, что абсурдно, освобождения от варварства и оторванности от научно-технических благ "цивилизации" - сближает Уэльбека с еще одним сыном эпохи, философом критического толка и методологом науки, Полом Фейерабендом. В работе "Прощай разум" Фейерабенд критикует неспособность человека западной культуры, умного и образованного человека,в общем-то, взглянуть на любую проблему(философскую, религиозную, мировоззренческую, в конце концов) извне своего смыслообразующего дискурса, занять, пусть на мгновение, сторону представителя культуры, которую он так жадно хочет заразить своей цивилизованностью. Такая герметичность, замкнутость системы на самой себе, создает безвоздушное пространство, жить в котором человеку невыносимо. Подобно задыхающемуся в газовой камере, жадно цепляющемуся за остатки воздуха, чуть ли не физически, хватая его сведенными судорогами руками, современный человек исступленно пытается придать наполненность(пусть уже не смысл) своему существованию в перверсивных сексуальных практиках, обращениях к мистическим и религиозным культам, садомазохизме и проч. Но все тщетно. Вот это безвоздушное пространство выхолощенных и опошленных смыслов, это тупое и извращенное существование человека(даже не животное, животное существование самодостаточно), множащее у оного только неврозы, неудовлетворенность, апатию, скуку и лень, фиксирует в своих текстах Ульбек. Передача подобных состояний точна вплоть до физического ощущения (так, у меня после прочтения очередного романа на неделю, а то и две напрочь исчезает сексуальное влечение).
Ценность же художественного, а тем более чувственного переживания, представляется мне несравненно выше сухого теоретического понимания, пусть и самого тонкого философского рассуждения. Подобное переживание проникает, подобно червяку в плоть яблока, в человеческую душу, укрепляя уверенность в правильности рационального понимания безысходности современной ситуации западного человека.

Трагикомедия абсурда "Похожий человек" Семена Серзина по пьесе Дмитрия Данилова "Свидетельские показания" - это и эстетское чёрно-белое кино с красиво построенными кадрами, умелой операторской работой и данью уважения мастерам: Тарковскому и Бергману(те которые я сумел разобрать, во всяком случае), и философско-религиозная притча на извечный сюжет - бессмысленность и иллюзорность жизни, щедро приправленной страданиями от невыносимого осознания оного. И все это в декорациях современной России, узнаваемых и до тошноты родных, от которых нигде не скрыться, как от самого себя. Но обо всем по порядку. Ниже некоторые заметки на полях увиденного и, естественно, прочитанного.
1. Проблема Другого в мире тотальной отчужденности
О том, что в современном мире люди находятся за такой чертой отчуждённости, за которой уже не различают друг друга, написано множество философской и художественной литературы. Можно критиковать такое положение "слева", виня во всем бездушный капиталистический уклад производства и обессмысленный труд, можно "справа", сетуя на выхолащивание подлинных смыслов или культурных ценностей, способных действительно объединять людей. Факт остаётся фактом. И пьеса Данилова(как и кино Серзина) продолжает тему. "Я ничего не могу о нем сказать. Ой, я ничего о нем не знаю, по правде говоря" и бесконечные т.д и т.п, однотипные пустые ответы на вопросы о жизни, в общем-то, на первый взгляд непостороннего человека. В таком ракурсе проблема Другого, того, кто рядом с тобой, и в котором Ты только и можешь найти подтверждение собственного существования и некоторой значимости переживает острый кризис. Не зная и не желая узнавать Другого, человек не узнаёт себя. И терпит экзистенциальное поражение.
2. Жизнь - пелена майи, или буддийские мотивы в произведении.
Все есть лишь видимость и представление утверждает Шопенгауэр, опираясь на истины буддизма. "Ничего не было. Ничего нет и не будет" повторяет, как мантру, самоубийца Саша Иванов. Только буддийскую нирвану и умиротворенность(пусть и в идеальном пределе) в современном обессмысленном и негативно пустом мире заменяет скука. Все скучно. И невозможно ни продолжать, ни закончить. Потому самоубийство Саши это не один из способов бунта гордой и не желающей сдаваться натуры против абсурда жизни(как у Камю, например), а, скорее, безразличный конечный выбор без реального выбора в общем потоке скуки, "выбор" натуры смирившейся и бесконечно уставшей.
3. Возвращение к самому себе через открытие Другого.
Расследуя дело о самоубийстве, следователь не только острее осознает тщету сущего и проникается, насколько это возможно, мотивацией Саши, но еще и заново открывает себя, переживая нечто вроде метафизического(только ли) обращения или экзистенциального поворота к Ницшеанскому вечному возвращению. А прозреть уже означает освободиться, в какой-то мере.
Минималистичная проза Данилова и черно-белое кино Серзина отличные творческие фиксации нашего трагического в своей обыденности существования, за которым так хочется разглядеть метафизическое измерение.