Съездила на неделю в Тбилиси и вернулась — за это время в холодильнике не успел испортиться шпинат, а в магазинах пропали яйца (Трамп съел!)

А еще внезапно решением губернатора сместили десятки учителей практически во всех престижных государственных лицеях, а на их места назначили новые партийные кадры. По словам губернатора, это плановая смена учителей, отработавших свои часы в экспериментальных программах, и эти учителя могут теперь подать на перераспределение, правда, перераспределить их вернее всего не смогут, потому что мест для них нет. Насколько я понимаю, со стороны государства это такая попытка перевоспитать пятую колонну, пока она не выросла и не пошла бегать от полиции в костюмах пикачу. Но пока эффект получается ровно противоположный Так что если увидите сидячую забастовку перед каким-нибудь лицеем (за возвращение учителей), будете знать. Впрочем, в кадыкейском лицее уже штурмуют стены вроде бы.

Ну если подходить к новостям практически, то губернаторство Стамбула вроде как съэкономило мне тучу деньжат, с которыми и так всегда туго. В Турции поступить в престижный лицей сложнее, чем в университет — за это идёт настоящая битва. Люди платят тысячи долларов, чтобы натаскать детей на высокий балл, у всех десятки репетиторов, дополнительные занятия каждый час, чтобы иметь возможность потом сказать — я учился в лицее А или Б. У нас есть с Танькой знакомая, которая так и представляется: "Здравствуйте, я Эге, я закончила Галатасарайский лицей". Это просто важнейшая часть идентичности. И я все уговаривала себя, что не надо мучить ребёнка, отдавая его в вечернюю школу за сотни тысяч лир, где его натаскают к лицейскому экзамену, но несколько ценой душевного здоровья. А тут бах — и такого образования, ради которого стоило бы терять здоровье, резко стало меньше. Примерно, как яиц.

Кстати, один из смещённых учителей — мой любимчик Сабит Доган, учитель биологии из лицея Сабанджи, ведущий моего любимого инстаграм-аккаунта. Сабит ходжа живёт в двухэтажном доме, который чудом сохранился на окраине Босфора и весь первый этаж которого занимает гигантская библиотека, неизменно радуется жизни и постоянно готовит, причем нередко у него получается какая-то гадость и тогда он радостно удивляется: ой, опять я приготовил какую-то дрянь!

очень любимая моя подруга собирает деньги на лечение мамы (тоже очень мною любимой). семи знаете, как стыдно шерить такое в соцсетях, но ещё стыднее знать, что избавление от боли прямо сейчас для родного тебе человека стоило 30 тысяч рублей, а у тебя их не было. рублей по 100 с человека и мы уже сможем что-то сделать!

Посмотрела сюрреалистическое видео мужика, который в Индии катается на канатке с палкой для селфи и жизнерадостной улыбкой и не замечает, как за его спиной происходит теракт и убивают людей, и подумала: ну все мы, наверное, так выглядим, и я уж точно всю жизнь подсознательно так себя ощущаю. Вчера записала в блокнотик между делами, что всю жизнь мечтаю и никак не могу хорошенько ебануться. То есть свихнуться таким изящным образом, чтобы тебе вообще ничего никто уже сказать не мог. Отметили землетрясение поездкой на разлом — провели три дня в бунгало на Принцевых островах, ровно под которым пролегает тот самый Кумбургазский разлом, что 250 лет накапливает энергию, чтобы сломаться. Из них сорок лет накапливаю энергию, чтобы сломаться, и я, but i’m still standing и только традиционно не успеваю ничего. У меня появился новый любимый покупатель в магазине, француз. До этого моими любимыми покупателями были очень камбербетческого вида посольский британец с идеальным русским и чувак из Бурсы, который купил себе церковь, чтобы насолить бывшей. Француз же купил «Чернобыль» Плохия. Вы так хорошо говорите по-русски, сказала я. О, спасибо. Сказал он. Я француз. Но вообще я не знал, что здесь есть русский книжный! Теперь я всегда буду приходить к вам. Знаете, тут недалеко французский дворец. Я в нем живу!

Я продолжаю иллюстрировать своим грустным пухлым лицом великую Ханну Гэтсби (I identify as tired), все время работаю и мало успеваю, все как всегда, в общем.

Но в начале апреля, когда я была в Тбилиси, в мою жизнь вернулась Махина, все такая же великолепная и в прозе и в разговорном жанре. С Махиной вообще не работает этот сеанс разоблачения магии, который обычно случается с людьми, которые зажигательно пишут, а в жизни оказываются грустными и неловкими. Но махинские истории ещё прекраснее вживую, и блин, их совершенно невозможно повторить. Ну как повторишь "колокол гибискуса". Он случается с тобой только раз. Когда мы все жили в Печатниковом очередями в 2007 году, я все время мечтала, что Махина что-то обо мне напишет. Махина писала "Лиза шуршит длинными юбками и все время варит какао", и я так ценю это до сих пор, хотя от какао меня уже тошнит, а в длинной юбке в своих нынешних размерах я похожа на бабу на чайник. В общем, пока мы были в Тбилиси, мы уговорили Махину завести телеграмм-канал, и теперь этот колокол гибискуса всегда звонит для меня. Когда Махина, лёжа в полях, читает Эразма Роттердамского, я читаю её и думаю: ну хоть кто-то делом занят!

Седьмой день войны Ирана с Израилем я провела в парке с иранской мамой бенькиного школьного друга. Она рассказывает мне, как давно не спала и кружится голова от усталости. Как она переживает за своих оставшихся в Иране родственников. К счастью, все, кто жил в Тегеране, уже успели его покинуть. Но живут они на доходы от маленьких магазинчиков — примерно на такие же, от которых зависит и наше стамбульское благополучие. И денег на выживание у них не так много.

«Двадцать лет, — говорит она, — нам рассказывают про то, что будет война с Израилем. И нет ни убежищ, ни противовоздушной обороны, ни какого-то другого способа защитить людей. Жизнь в Иране — это повторяющийся кошмар полного человеческого бесправия. Мне все равно, убьют они там Хаменеи или нет. Я просто хочу, чтобы это кончилось поскорее».

Тем временем в Стамбуле вчера вечером за два часа до выступления отменили концерт, на который собирался весь город, из-за еврейского происхождения композитора и дирижёра. «Сионистов нам не надо», — сказал помощник главного в Твиттере. Ржали даже в кассах, когда мы вернулись отдавать билеты. Магазин Minoa в соцсетях выложил обложку книги Леонарда Коэна — на дворе конечно не 1973, но ха! Кажется, что этот уровень повседневного бреда зашкаливает, и люди рады смахнуть его с себя, но парочку старых знакомых в соцсетях я всё-таки чпокнула — например, бывшую няню моей дочери (Даша уже сама годится кому-нибудь в няни), которая каждый день выкладывает в Инстаграме генерированные ИИ фото «когда мы не оставим камня на камне от Израиля». Кто дал этой милой женщине доступ в инстаграм, чтобы она была в нем настолько несчастна? Касается многих из нас.

Тем временем, мне опять принёс подарки армянский ювелир с Большого базара, который не видел меня ни разу в жизни, но таким образом благодарит Али за то, что тот угощает его чаем. Две недели назад мне перепали жемчужные серёжки. Вчера — подвеска и серьги Swarovski. Не щедровато ли, говорю, за чай? Наверное, он очень богатый, говорит Али, и точно любит поговорить. Так я и пошла, сияя своим «Сваровски», который совершенно не заслужила, но который напоминает мне о теплоте горизонтальных связей. О том, что мы связаны не идеологией и религией, а через общий стакан чая и немного этого отставного бога в стакане чаю. В последнее время вокруг меня снова становится больше людей, с которыми мне тепло и интересно разговаривать, и поскольку сильно больше я от мира не прошу, пусть так и будет.

Пока у нас в Турции все плохо и жара ( ни о том ни о другом не хочется рассказывать) — две ссылки о нашем великом сложном прошлом, которые имеют непосредственное отношение к тому, как мы тут все оказались — в этой стране, в этой точке, этсетера, этсетера.

Первая — в конце мая не стала философа Елены Косиловой, и тут оказалось, что последние годы она вела сайт про анатолийский рок и писала невероятно точные и очень глубокие заметки о Барыше Манчо, Джеме Карадже, макаме, ашиках и музыке как философии бессилия. Возможно, кто-то с этих заметок откроет для себя Манчо не только как певица детей, ослов и баклажанов (вообще с точки зрения именно лирики гениальнее человека про повседневность сложно себе представить). Читать здесь

Вторая — Антон Хитров взял для медузы небольшое интервью у великой турецкой художницы Гюльсун Карамустафа, к сожалению, слишком небольшое и заканчивается, толком не начавшись, но может кому-то и этого достаточно, чтобы немного понять про современное турецкое искусство, ну а если вы в Стамбуле, то до вторника в Merdiven Art Space ещё можно успеть на ретроспективу художницы — и заполировать!

Теперь я отвожу Беню в школу (всю дорогу он на что-нибудь ругается, опоздали, недобудила, холодно, жарко, потом обнимает меня крепко, потом злится на меня снова), сажусь на фуникулёр у Мачки, чтобы переплыть через парк к парадным колоннам Технологического университета, восхищаюсь видом, пока Бенька бубнит, как этот вид ему надоел (15 лет, отвечаю, я плаваю на стамбульских паромах, и даже они мне не надоели), потом иду обратно через парк, окружённая дорогими стамбульцами — бегуньи в лосинах, мрачный дядечка на скамейке на полной громкости слушает аффирмации, которые читает ему на среднем английским женщина с сильным славянским акцентом (*“недостаточно найти женщину, которая выйдет за вас замуж, надо найти женщину, которая будет вас уважать”*), группка мужиков на вечном пикнике галдят над чаем, не желая слушать историю про армейскую юность одного из них, и тогда он вскидывается возмущённо, вскрикивает “Beyler!” — и все умолкают. Господа! Вот мы опять живём в Стамбуле.

Я-то для того здесь и живу, чтобы видеть и слышать других людей, и люди не подводят — приходят, говорят, рассказывают, показывают. Вот мы с Таней пришли поработать в Arter и одних ярких пёстрых юбок на арт-журналистках и кураторах увидели на целый сборник. Стоит выйти из города, как мне ужасно этого, юбок, людей, разговоров не хватает. Хотя Стамбул опустел. В неожиданных местах, вроде стадиона Бешикташ, периодически рассасываются пробки. Все закрывается, что-то иногда открывается. С Босфора слегка пахнет перечным газом. Я уже год традиционно пахну хлоркой (бассейн-уборка-бассейн мои способы справляться с плохими новостями) и мне всегда не хватает времени рассказывать свои истории.

В общем, сдала детей в школу, добралась до файлов в далёких углах компьютера, и ужасно пожалела эти недосохраненные обрубки записок и текстов. Я хожу по городу и думаю: я же знаю его, как никто. Вот бы научиться рассказывать свои истории вопреки событиям — в ответ на каждый обстрел, каждый арест, каждую политическую глупость. У людей забирают воду и воздух, а у меня: Вот! Суп! Ещё и жизненный анекдот сверху. Лично мне ничего не хочется от жизни, как чтобы она вот такая плохонькая, весёлая, с надеждой и пёстрой шумной толпой вокруг продолжалась ещё немного. И в Париж. И помидоры ещё, но про них разговор отдельный, потому что пока что это самое главное, и скоро заканчиваются.

Хроники книжного: ко мне только что приехал на мотоцикле электрик в замасленном комбинезоне с черными черными руками, ткнул в меня заметками на старом старом телефоне, с четырьмя книгами, первая — скотный двор. Я расстроила его, что у меня книга только на русском, и отправила в япы креди за углом, но теперь до конца жизни буду гадать, в чем была срочность.

Потом приходила очень закрытая женщина востока в цветной бурке и хотела "полуночников" Эванса. Я попыталась продать ей "Пантеру", тут-то она и сбежала.

Потом пришел австралиец в ковбойской шляпе, долго что-то смотрел и купил "Православие" отца Сергия Булгакова (Paris : YMCA-press, 1989), чтобы изучать русский язык. Оказался специалистом по османским связям Петра Первого (на пенсии). Говорит, как вы узнали, что я иностранец? Ну как вам сказать, отвечаю. Во-первых, вы в шляпе.

аааа, в Турции отменили Робби Уильямса, потому что у него жена еврейка (официально - концерт 7 октября отменён властями по причине опасений публичных беспорядков из-за поддержки Уильямсом Израиля). Тьфу, даже переводной канцелярит остаётся канцеляритом.

Не буду считать, какая это по счету отмена концерта, фестиваля, спектакля за последние месяцы в Турции — кто-то там наверху очень не любит бесовские собрания. Подумала о другом. Вчера звонила сестре Али в Урфу — поболтать, расспросить про самочувствие, поблагодарить за 10 кило красного перца и мяты, которые она прислала нам в подарок (если вы на районе, кстати, и вам нужны красный перец, сумах, и мята, отсыплю с удовольствием). Покойный муж сестры, эниште, смеялся, что она говорит на османском, я различаю с трудом, но мы понимаем друг друга и мы полчаса болтаем об Адьямане и Урфе, о покойниках и живых, о том, как она вынула племянника из деревни и теперь весь дом ему помогает учиться: и учитель математики с четвертого этажа и турецкого с пятого. Ах, говорит, она, Аллах, каждую ночь молюсь за всех вас, чтобы все были здоровы, чтобы дети здоровые были, каждый день дуа. И я вспомнила про свою крестную, Машу Поливанову, и как всю жизнь она заканчивает наши разговоры напоминаниями, что я всегда в ее молитвах. ("помолись за Анюту" говорит она мне в ответ на соболезнования в день смерти Анюты Поливановой, и мне становится страшно стыдно, что я уже совсем не умею). Мне всегда казалось, что мое жизненное везение ровно от этого ласкового пригляда. Работают твои молитвы (дуа), говорю я сестре, спасибо. Конечно, дуа помогает, возмущается она. Как может не помогать дуа!

В мигросе в Бешикташе пожилой мужчина с внуком бежит за мной через весь магазин, чтобы показать фотографии своего обеда — видел, как на входе мы с Дашиком брали батат по акции 89 лир за кило, хотел сообщить нам, как нам повезло, потому что во-первых вчера он платил 99, а во-вторых, вот так ему было вкусно.

Сижу в библиотеке истанбул модерн, наискосок от меня плотный немолодой мужчина в кожаной куртке (в очках, на столе барсетка) громко сражается с большим арт-альбомом — яростно листает страницы, будто ищет что, громко и быстро, словно книга может накинуться на него в ответ. Бросаю взгляд на картинку, узнаю Бурхана Доганчая и радуюсь быстроте узнавания.

Оказалась здесь, потому что в любимом турецко-немецком книжном внезапно объявили шабаш — я планировала после врача счастливо потусить в уголке с чаями, но весь второй этаж оказался закрыт под частный утренник «женского союза». Старушки турецкого женского союза очень хихикали и грызли претцели, а охранял претцели и старушек мрачного вида старичок. Что не помешало чувакам с первого этажа продать мне чай, как будто мне будет, куда с ним приткнуться. Шла я с этим чаем по улицам, между надписями Салям Хамас и граффити героев Газы (район такой) и думала, как стремительно можно лишиться почвы из под ног, вот был у тебя уголочек, а вот в нем уже весело кому-то ещё. Как птичка или рыбка в исчезающей природе.

Короче! У меня сегодня день рождения, я сижу на базаре в Улусе над самым вкусным в городе гёзлеме со шпинатом и думаю, как потащу домой весь этот лук-порей. Я пережила какие-то чудовищные в плане событий пару месяцев, в течение которых я пять раз была у врача, один раз в скорой, 7 дней в Тбилиси, неприятно пообщалась с турецкой полицией, когда попёрлась тусоваться на букинистический рынок с Димой Барбанелем и его дизайнерами, спала примерно по 4 часа, избавлялась от подарка украинской ведьмы и окончательно достала друзей разговорами о моём здоровье! И всё равно ничего не успела! Кульминацией было, когда во вторник от меня ушёл муж, пока я лежала на диване с температурой: собрал вещи, всплакнул, сказал, что не может жить, когда я всё время работаю и нам надо подумать. Я тоже всплакнула и снова уснула, пока спала, Али вернулся обратно, так что 4 часа его отсутствия можно считать самым коротким уходом мужа после 15 лет брака в истории. Я знаю, как со мной тяжело. Но зато я умею быть счастливой. Потому что люблю огромное количество вещей, которые случаются со мной практически ежедневно. Я люблю ездить на рынок и обсуждать с фермерами красоту помидоров. Я люблю болтать с Никитой о фенхеле и современном искусстве. Я ужасно люблю, когда я в магазине, и приезжают люди из разных стран, необычные, яркие и красивые, и очень хочется ими восхищаться. Я люблю керамические чашки и чаи, я тут привезла 15 пакетов чая из Грузии, пью их по кругу и счастлива. Я люблю готовить и гаджеты, и вовсе не жалею, когда трачу последние деньги на рыбном рынке в Бешикташе. Я люблю смотреть со старшим ребёнком Твин Пикс и идти с младшим ребёнком в школу, обсуждая всё на свете, от первого Никейского собора до сталинских репрессий. Я так люблю спать, и больше всего хотела бы проводить 10 часов в день в тёплой пижаме в чистой постели. Я ужасно люблю людей, такой дурачок.

Я, — говорю, — хочу только поспать и денег, и Саша отвечает «а-ха-ха», хотя я не понимаю, что тут смешного, все хотят поспать и денег. А на самом деле я хочу лечь в кровать на день, под двумя одеялами с чистым хрустящим постельным бельем и хорошенько прорыдаться. Поводов только добавлять не надо, поводов и так достаточно. В целом, вокруг меня в Стамбуле у всех дела примерно одинаково: все устали, все срываются, все нахватали кучу работ, чтобы тупо удержаться на плаву, и вечерами смотрят на банковский счет с такой же печальной обреченностью, как другие смотрят в новости: мы уже утонули или коллективно потонем завтра? Экономический кризис не очень эффективно отвлекает от конца света в целом: по правую руку тысячи черных мешков с телами протестующих иранцев, по левую руку замерзающие в собственных домах люди, а ты сидишь посредине, отупев даже не от отчаяния, а от усталости, с нервным тиком от школьных цен (у меня вчера правда начался нервный тик, не фигура речи), и впереди у тебя редактура, которую надо было закончить два месяца назад, текст, который надо было дописать две недели назад, и презентация к завтрашнему вебинару по Диккенсу. Так что ни поплакать, ни поспать, ни осознать происходящее и умереть от ужаса опять не успеем. И хотя до Диккенса я до утра вряд ли дотянусь, я вот что подумала: с одной стороны, страшно боюсь впихивать его в полтора часа завтрашней лекции, с другой, его способность одновременно говорить пронзительные высокие речи о добре и совести и при этом быть в наивысшей степени мудилой (публично, в газете, объявил жену, родившую ему 10 детей, сумасшедшей, чтобы бросить её ради молоденькой актрисы), в чем-то даже современнее «Больших надежд». То есть это, конечно, великий роман о том, что жизнь нас непременно обманет, но нельзя забывать, что и мы с не меньшим усердием обманываем жизнь.