Сижу в страннейшем из мест, в которых я успела побывать сегодня, на тренировочном стадионе Бешикташа, в каждом углу которого бегают какие-то дети, и один из них мой сын. В кафетерии на трибуне хочется попросить пивка, хотя я точно знаю, что его здесь не водится, разносят спитый чай, стадион в низине постепенно затягивает туманом и к каждому удару мяча призывают Аллаха с трибун страстно болеющие родители.

Ровно ради странного я в свое время и оказалась в Стамбуле, но никогда не знала, что концентрация его в моей жизни будет настолько высока. Например, я теперь подрабатываю присяжным переводчиком. Я всегда думала, что для этого надо долго учиться в турецких университетах, сдавать какие-то хитроумные экзамены, но оказалось, что надо просто подтвердить знание иностранного языка дипломом и — сюрприз — произнести присягу в присутствие двух свидетелей. Теперь мое утро частенько начинается с чужих историй: кто продает и покупает квартиры, кто тащит весь свой скарб в Сингапур, кто открывает бизнес в Пендике. Весь прошлый месяц после нотариуса я бежала к монашкам в бомонти, где раскладывала с Таней брюлики по коробочкам: единственная золотая цепочка из пожертвований случайно нашлась на полу под кучей коробок с пластиковыми бусами. А потом снова бежала — вести онлайн-курс, давать интервью, брать интервью. И, потом дальше — в книжный "Полторы комнаты", где я с конца января работаю куратором, и где каждый шаг кажется напоминанием о сотнях идей и планов, которые мне никогда не довершить.

Я недолюбливаю Бродского, два года после начала полномасштабной войны сидела без работы и все эти два года избегала общения с соотечественниками. В первую очередь, потому что сил моих больше нет терять людей — те, которым я отдаю часть сердца, уезжают куда-то дальше, в красивое, а я остаюсь в своем странном третьем мире бесконечно тосковать. Тем символичнее, что теперь я работаю Чебурашкой у портрета Бродского и строю дом друзей. Как бы я ни любила продавать книжки — и как бы ни хотела, чтобы их больше покупали, — лично я в первую очередь занимаюсь тем, что хожу с фонарем и бесконечно ищу людей, и бесконечно радуюсь, когда нахожу. Пока все это живо, можно позволить себе картинки и разговоры, и я мечтаю только о том, чтобы мы все успели встретиться пока живы и тут. И чем больше кругом горя и отчаяния, тем это желание сильнее.

Ценой невероятных усилий запихала сына Беню в хорошую среднюю школу, очень старую, невероятно живописную, в соснах, насквозь, конечно, кемалистскую. Хотя я уже любой школе рада, потому что без Бени на моей голове я успеваю за два часа то, что с ним не успевала за восемь. Но турецкая школа никогда не приходит, чтобы облегчить тебе жизнь, а всегда старается чем-то ее усложнить. Например, трехчасовыми родительскими собраниями. Сегодня на собрании кругленький веселый директор два часа рассказывал нам, что в этой элитной школе не место для всяких Хатидже ханым, которые по ночам начинают разборки в вотсап-группах, что дети цветы жизни, но им не расцвести без папочек, которые зарабатывают, и мамочек, который готовят, и что школа наша особенная, потому что в первые годы республики рядом с ней находилась конюшня любимой лошади Ататюрка. Лошадь Ататюрка, конечно, поразила мое воображение — как и факт, что мы два часа говорили об Ататюрке и о том, как он обязательно поцеловал маме руку перед тем, как отправиться на освободительную войну, и при этом директор как-то совершенно забыл упомянуть, что в пятницу в школу приходил Эрдоган, чтобы отметить начало учебного года (с этой вечеринки есть супер кринжовое видео, которое я вам не покажу).

Как бы то ни было, призрак лошади Ататюрка — равно то, что надо мне сейчас для счастья. Я люблю этот слегка взвинченный градус безумия в турецкой жизни, потому что в этой стране безумие — это норма. Если люди ведут себя так, как будто они вот-вот свихнулись или собираются свихнуться этим вечером, значит у них не останется времени и сил на причинение друг другу реального зла. Тем более, что в Турции давно уже все ненормально даже для ее самой. Вещи, которые я в ней любила все эти годы, теперь надо разыскивать: рынки, укромные кафе, полуспящие деревни, старых мастеров, архитектурные памятники, еще не превращенные волевой рукой мэрии в народные библиотеки с латте по 70 и уютными уголками для инстаграм-селфи. В последнее время, заседая с Леной за вином, мы много говорим о том, что потеряли чувство повседневного счастья. И пытаемся вспомнить, из чего оно для нас состояло: люди? дешевое вкусное вино? прогулки по Босфору? как так получилось, что город стоит вроде почти такой же, как был, а мы в нем совершенно потеряны?

Я недавно читала детям сказку «Глупая Эльза», которая, как мне всегда оказалось, написана прямо про меня: девицу, которая рыдает под мотыгой, что двадцать лет спустя она упадет на ее пока не рожденного ребенка. И обнаружила, что совершенно не помню окончания сказки, а ведь оно еще больше про меня. Там Эльза отправляется в поле поработать. Сначала она думает, поработать ей или поесть, и решает поесть. Потом она думает, поработать ей или поспать, и решает поспать. И засыпает до самого вечера. А вечером идет домой, а муж говорит ей, что Эльза уже дома. И она всю ночь она бегает по полям в ужасе: «я это или не я?» И только утром, увидев свое отражение в воде пруда, убеждается, что это все-таки она. Вот мне кажется, что я так брожу какой уже день-месяц-год со всей страной вместе — «Мы это и или не мы?» И я совершенно не уверена, что есть еще какое-то «мы». Всё «мы» уже поспало, поело и в Берлине.

закончился самый абсурдный день турецкого года — день борьбы с насилием над женщинами, в который оцепляют все, и те, кто пробует выступить против насилия, получают от турецкой полиции воспитательную порцию того самого насилия (посмотрела видео задержаний на каракее, там все как на родине: все кричат «что вы ему руки ломаете!», в конце снимающей разбивают телефон)

днем я ходила забирать беню из школы пораньше, чтобы вернуться домой до протестов. Было холодно и тихо, Таксим огораживали, оставляя на выходе из парков открытые решетки, как будто обещания, что никакие границы не окончательны, и сквозь них медленно и грустно выталкивали свои тележки из Гези продавцы чая и кофе, которые сегодня больше ничего не продадут. Я только что вернулась из Тбилиси, куда как раз боялась ехать из-за протестов, а в итоге увидела от этих протестов только тень: пробку на Важа Пшавела, машины полиции на перекрестке. Оно всегда где-то, не прямо здесь, как война или фемицид. У каждой из нас есть точка фемицида, после которой мы перестали следить за новостями, потому что невозможно. Моя — когда девушку-соседку убил на пляже бывший парень, расчленил и залил бетоном. А это когда еще было, еще Стамбульскую конвенцию не отменяли.

По дороге домой мы купили печенек в Gümüşsuyu Pastanesi, тех самых волшебных печенек из прошлого на один укус. Почему в старых турецких кондитерских всегда такие крошечные печенья? Они воздушны и прекрасны, такой привет из прошлого. Жаль, пирожные теперь убрали и вместо них поставили стойку с хотдогами. Времена меняются, не до роскоши. Дома я уснула и в шесть вечера проснулась от кастрюльного протеста — это когда туркам не дают протестовать на улице, они вылезают в окна и колотят кастрюлями. Стучали громко и долго, минут двадцать, и женщина на балконе напротив истерично кричала «я хочу справедливости, где моя справедливость?». Послала беньку с телефоном снимать, и вот тогда все сразу затихло. Я вспомнила, как раньше та женщина по полночи дралась с мужем, громко, будто не сходя с балкона, а потом так же громко занималась с ним любовью, и другие соседи орали с других балконов: постыдились бы. И только тут поняла, что давно уже ничего похожего не слышу, что в городе постепенно становится тихо, как будто из него понемногу выпускают звук.

Эва съездила с мужем в Болгарию, вернулась в восторге от собственной смелости (впервые в посткоммунистическое), прекрасные, говорит, музеи, дешево, золотая осень, страннейшая архитектура, очень много бездомных, предельная нищета, которая соседствует с бог знает на какие деньги купленными майбахами, казино, кварталы с проститутками и сумасшедшие круассаны с миндальным кремом, за которыми стоит вернуться. Мне кажется, исчерпывающе описывает любое место, где нам приходится в последнее время оказаться: очень вкусно, очень красиво, довольно интересно, но боже, какой пиздец.

Отмечали вчера бенькин день рождения дома — вообще после такого лежать и лежать. Я же как всегда: встала в семь утра, сделала доклад по третьей работе, потом зачем-то стала готовить тирамису, зачем зачем-то лишний раз отмыла весь дом, потому что боялась осуждающего взгляда турецких женщин. Ситуация осложнялась тем, что за день до этого я пришла домой после работы, спорта и онлайн-курса, засыпая на ходу, стала делать старшему ребёнку салат, чтобы хоть кто-то в доме питался здоровой едой, и красивым охотничьим ножом отрезала себе край большого пальца. Из пальца до сих пор хлещет кровь, так что задачей номер один было не залить кровью тирамису (или залить пиццу и сделать вид, что это соус), а задачей номер два — избежать нашествия лишних соседских детей, которых и я, и Беня видим первый и последний раз в жизни. Это нам уже удалось не очень. Соседская девочка Пера пришла с подружкой — очень тихой и стеснительной маленькой девочкой с огромным бантом и розовыми шерстяными колготками, словно из моего советского детства, которая тихо сидела в углу, потом съела огромный кусок торта и растворилась в воздухе, как будто её и не было. Я, кстати, и правда не знаю, когда и куда она ушла и откуда появилась. Мальчики, которых должно было быть четверо, но внезапно стало девять, пинали в салоне мяч. Им сначала запретили пинать мяч турецкие мамы, но потом Беня стал рыдать, что это худший в мире день рождения, я уговорила мам на пять минут мяча, и они с большой неохотой ушли в соседнюю комнату пить чай с кексом. По-моему, сказал Беня, они тобой не очень-то довольны. А кто ты хочешь, чтобы был мной недоволен, ответила я — они или ты? Good point, сказал Беня. Потом я долго пыталась уговорить боевую девочку Перу выйти из комнаты, чтобы мяч не прилетел ей по лбу, она уверенно мне отвечала, что именно ей мяч в лоб никогда не прилетит («я его вот так руками отобью»), а десять минут спустя пришла за льдом, рыдая, потому что ей прилетело мячом по лбу. Потом дети ушли играть во двор старой школы, у нас было десять минут тишины и мы говорили с мамой нового бенькиного друга о том, как нам плохо живётся. Мама бенькиного друга из Ирана, очень вежливая и соглашается со всем, что с ней говорят. За шесть лет в Турции все испортилось! Говорили турецкие мамы. Да, кивала она, все стало намного хуже. Это все богатые арабы, зачем-то вступила моя безумная подруга (она кажется считает иранцев арабами, да не мне её поправлять). Да, кивала мама бенькиного друга. Очень много арабов. Жить стало очень тяжело. Вы, кстати, не знаете, где на Истикляль есть New Balance? Двоюродная кузина очень просила купить. Я сразу вспомнила, как к умирающему мужу-иранцу моей подруги приехала юная кузина, чтобы ухаживать за ним на смертном одре, и с совершенно счастливом видом в свободное время бегала по магазинам. Он так возмутился, что даже не умер. Потом все меня много благодарили, так что я стала подозревать, что они сговорились — обычно мой образ жизни, синие стены и кухня без ремонта производят на турецких людей довольно шокирующее впечатление. Потом я пошла всех провожать, и внезапно купила у парковки в Джихангире грецких орехов у разносчика с грузовичка. Дедушка с орешками долго потрясал органическими сертификатами и в итоге я зачем-то отдала ему последние деньги, а потом шла домой и хихикала, что в Турции, конечно, все испортилось, и страна изменилась неузнаваемо, и только я всё та же, и готова отдать последнее первому же дедушке, который покажет мне на парковке свой органический сертификат.

Что произошло в Стамбуле вчера, что происходит сейчас, а главное почему это происходит?

Разбор Османа Пашаева🔻

🔗Читайте на нашем сайте

🔗Также на русском

🔗English version here

cemaat.media

Вот ещё великая Наталья расчехлила телеграмм, чтобы нам два раза не вставать

48+ часов нагнетания

1. Красочные многочисленные митинги, а кое-где и беспорядки идут уже два дня во многих городах Турции. В четверг мероприятия стали ощутимо более жесткими как со стороны протестующих, так и со стороны полиции. Особенно, отметились студенты многих ВУЗов Анкары (что делать, у них такая традиция). Результат: запрет на проведение митингов допом к Стамбулу ввели еще и в Анкаре, и в Измире. Впрочем, судя по тому, как СНР два вечера подряд собирает митинги напротив мэрии Стамбула, нельзя сказать, что запреты кого-то сильно сдерживают. Полиция в целом не препятствуют митингу у мэрии, но начинает активно реагировать на попытки толпы двигаться в сторону Таксима (родовая травма, так сказать). Озель заявил, что за применение силы к протестующим полиция ответит, и точно также обратился к протестующим с требованием не нападать на полицейских, «они наши дети» (это прямой перевод). Сегодня после ифтара - очередной митинг у мэрии.

2. Требования протестующих уже не только и не столько про Имамоглу, сколько про Эрдогана. «Тейипа в отставку», «Мы устали». Да и экономику вспоминают.

3. К слову об экономике. Рынок турецких акций уверенно катится вниз, ЦБ открыл запасы и третий день держит лиру как может: под подсчетам Блумберга за первые два дня ЦБ уже пришлось потратить на это предприятие 10 млрд долларов. Результаты есть - просадка лиры не такая чудовищная как могла бы быть, однако из-за падения лиры на следующей неделе придется повышать стоимость топлива.

4. В воздухе повис вопрос о том, кто будет исполнять обязанности мэра Стамбула пока Имамоглу находится под стражей. Руководство СНР вторую ночь физически ночует в мэрии Стамбула, и они не намерены покидать здание и терять управление городом. Обещают оставаться в здании мэрии до освобождения Имамоглу.

5. Предварительные выборы назначены на воскресенье, 23.03.2025. СНР не собирается отменять их проведение. Участие в голосовании откроют для всех граждан, а не только для членов партии. Губернатор Стамбула тем временем запретил проведение партийного мероприятия СНР, посвященного праймериз, в конгресс-центре Стамбула. Представители СНР отвечают, что у губернатора в силу прямого исключения закона нет права запрещать закрытые собрания партий. Впрочем, судя по всему, если СНР запретят проводить съезд партии в конгресс-центре - они прекрасно проведут его на свежем воздухе.

6. Как будет проходить предварительное голосование: голосование будет идти по всей стране, бумажными бюллетенями, в районных/провинциальных отделениях СНР, а также в дополнительных специально арендованных помещениях (естественно, точная карта мест для голосования выложена на сайте СНР). Рядом будут стоять 2 урны: урна для голосования членов партии, и «урна солидарности», в которую и будут опускать свои бюллетени не-члены партии, пришедшие проголосовать. Кандидат в бюллетене один - Экрем Имамоглу. Граждане, не являющиеся членами партии, смогут проголосовать, не предоставляя каких-либо сведений о себе (ни паспортных, ни номера телефона). Коллеги, мы же все любим немного неурегулированные и дикие выборные процедуры? Как говорится, завидуем молча.

7. К слову, культурно-религиозный фон у протестов лучше не придумаешь: 23.03 также будут праздновать Навруз (городское празднование которого заранее организовала мэрия). Параллельно идут последние 10 дней Рамадана, в том числе и Ночь Предопределения (это почитаемая для мусульман ночь, в которую Пророку Мухаммеду были ниспосланы первые аяты Корана). В общем, символизма - хоть ложкой ешь.

8. Имамоглу продолжает передавать через адвокатов весточки из СИЗО. В последней записке он заявил, что один из вменяемых ему эпизодов связан с программой мэрии по открытию муниципальных детских садов (до него такой категории детских садов в Стамбуле не существовало). «Я сейчас нахожусь за решеткой, иначе бы с удовольствием защищал наши детские сады, которые мы строим для детей города». Словом, держится молодцом, и продолжает гнуть свою повестку. Допрос Имамоглу начался сегодня, в пятницу около 15 часов дня.

Каждый вечер в 20.30 мне приходится вставать от компьютера и переться на кухню, чтобы стучать в кастрюли. Если вы тоже пробовали 15-20 минут подряд стучать в кастрюли, то знаете, что дело это непростое, руки устают, и вообще, ни один путь к свободе не бывает усыпан лепестками роз. Но мне дико нравится, стоя за занавеской у кухонного окна, слушать, как включаются соседи сверху, соседи снизу, справа и слева. Был где-то пост "что мы получили в итоге" — и вот, пожалуй, главное, это чувство, что ты не одинок, и даже очень много вас. А ещё я поняла, почему в разных районах разный старт у кастрюльного протеста — когда руки уже совсем устали и как бы свое ты отстучал, можно заварить чай, стоять и дальше у окна и слушать, как стук и свист продолжаются вдалеке. Ребёнок мой Даша недавно рыдала, что нигде нет справедливости, а я, наконец, поняла, что наверное, самое крутое в справедливости — это как раз что по умолчанию её никогда нет, но иногда удаётся её немного добиться. Цели наши маленькие, дело наше проигрышное, так почему бы порадоваться хотя бы чему-нибудь? Вот я и радуюсь, что мы все внезапно оказались живыми.

Звонила грустная Эва, рассказывала, как у неё началась аллергия на перечный газ, хотя оно вроде не так и близко, но все же в Фатихе. Кто бы мог подумать, что невинная Чапа однажды станет опаснее Джихангира? Говорит: поражаюсь, как турки организованы. Разве не фантастика, что у них даже протесты проходят по расписанию? Было бы дело в Греции, все давно на ушах бы стояли, а эти развернулись, свернулись, а утром вышла — и как будто и не было ничего.

Долго выясняли, стоит ли нам идти в кино в пятницу вечером (не стоит) и как её муж и сын пойдут на матч Бешикташ-Галатасарай в субботу (судя по тому, как его собираются охранять, в субботу мне из дома не выйти) Я говорю: а тебе не кажется, что просто привыкание к странным новым порядкам — это более нормально в Турции, чем жизнь в повседневности? Самым сложным всегда оказывается тот момент, когда ты знаешь, что вот-вот начнётся, но пока не знаешь, что. Но когда начинается, тогда уже приходится решать интересные задачи: как уехать из Шишли, когда по нему маршируют студенты, как забрать сына из школы, когда соседнее здание технического университета оцеплено полицией, как не забыть, кого бойкотируешь ты, а кто бойкотирует тебя. А то нам дали список компаний для бойкота, который не снился даже Гомеру, имеется в виду, очевидно, что пока народ будет его заучивать, у него не будет времени и сил на столкновения с полицией и чьи-то руки и глаза останутся целы!

Мы тем временем с Танькой пошли гулять впервые в 2025 году. Успели побывать в Ускюдаре (ели перехваленные пирожные) и в Кадыкее (теперь и у меня есть волшебные Black Mustache Boots , и я тоже буду чеканить подошвой по Стамбулу карту Петербурга). В Кадыкее все настроены оптимистично и намерены бойкотировать все до наступления полной демократии. Тогда я сказала: теперь мне не хватает только книжки. А Танька сказала: вот, смотри, букинист. У букиниста оказалось две английские книжки: Барнс и Барнс и замечательно пахло библиотекой из моего латышского детства. Он мне сказал: вот прекрасный писатель. Я сказала: Я что, похожа на человека, который не читал Барнса. И все равно купила «Попугая Флобера», потому что в любой непонятной ситуации человеку нужен Барнс, сколько бы он его ни читал прежде.

Съездила на неделю в Тбилиси и вернулась — за это время в холодильнике не успел испортиться шпинат, а в магазинах пропали яйца (Трамп съел!)

А еще внезапно решением губернатора сместили десятки учителей практически во всех престижных государственных лицеях, а на их места назначили новые партийные кадры. По словам губернатора, это плановая смена учителей, отработавших свои часы в экспериментальных программах, и эти учителя могут теперь подать на перераспределение, правда, перераспределить их вернее всего не смогут, потому что мест для них нет. Насколько я понимаю, со стороны государства это такая попытка перевоспитать пятую колонну, пока она не выросла и не пошла бегать от полиции в костюмах пикачу. Но пока эффект получается ровно противоположный Так что если увидите сидячую забастовку перед каким-нибудь лицеем (за возвращение учителей), будете знать. Впрочем, в кадыкейском лицее уже штурмуют стены вроде бы.

Ну если подходить к новостям практически, то губернаторство Стамбула вроде как съэкономило мне тучу деньжат, с которыми и так всегда туго. В Турции поступить в престижный лицей сложнее, чем в университет — за это идёт настоящая битва. Люди платят тысячи долларов, чтобы натаскать детей на высокий балл, у всех десятки репетиторов, дополнительные занятия каждый час, чтобы иметь возможность потом сказать — я учился в лицее А или Б. У нас есть с Танькой знакомая, которая так и представляется: "Здравствуйте, я Эге, я закончила Галатасарайский лицей". Это просто важнейшая часть идентичности. И я все уговаривала себя, что не надо мучить ребёнка, отдавая его в вечернюю школу за сотни тысяч лир, где его натаскают к лицейскому экзамену, но несколько ценой душевного здоровья. А тут бах — и такого образования, ради которого стоило бы терять здоровье, резко стало меньше. Примерно, как яиц.

Кстати, один из смещённых учителей — мой любимчик Сабит Доган, учитель биологии из лицея Сабанджи, ведущий моего любимого инстаграм-аккаунта. Сабит ходжа живёт в двухэтажном доме, который чудом сохранился на окраине Босфора и весь первый этаж которого занимает гигантская библиотека, неизменно радуется жизни и постоянно готовит, причем нередко у него получается какая-то гадость и тогда он радостно удивляется: ой, опять я приготовил какую-то дрянь!

очень любимая моя подруга собирает деньги на лечение мамы (тоже очень мною любимой). семи знаете, как стыдно шерить такое в соцсетях, но ещё стыднее знать, что избавление от боли прямо сейчас для родного тебе человека стоило 30 тысяч рублей, а у тебя их не было. рублей по 100 с человека и мы уже сможем что-то сделать!

Посмотрела сюрреалистическое видео мужика, который в Индии катается на канатке с палкой для селфи и жизнерадостной улыбкой и не замечает, как за его спиной происходит теракт и убивают людей, и подумала: ну все мы, наверное, так выглядим, и я уж точно всю жизнь подсознательно так себя ощущаю. Вчера записала в блокнотик между делами, что всю жизнь мечтаю и никак не могу хорошенько ебануться. То есть свихнуться таким изящным образом, чтобы тебе вообще ничего никто уже сказать не мог. Отметили землетрясение поездкой на разлом — провели три дня в бунгало на Принцевых островах, ровно под которым пролегает тот самый Кумбургазский разлом, что 250 лет накапливает энергию, чтобы сломаться. Из них сорок лет накапливаю энергию, чтобы сломаться, и я, but i’m still standing и только традиционно не успеваю ничего. У меня появился новый любимый покупатель в магазине, француз. До этого моими любимыми покупателями были очень камбербетческого вида посольский британец с идеальным русским и чувак из Бурсы, который купил себе церковь, чтобы насолить бывшей. Француз же купил «Чернобыль» Плохия. Вы так хорошо говорите по-русски, сказала я. О, спасибо. Сказал он. Я француз. Но вообще я не знал, что здесь есть русский книжный! Теперь я всегда буду приходить к вам. Знаете, тут недалеко французский дворец. Я в нем живу!

Я продолжаю иллюстрировать своим грустным пухлым лицом великую Ханну Гэтсби (I identify as tired), все время работаю и мало успеваю, все как всегда, в общем.

Но в начале апреля, когда я была в Тбилиси, в мою жизнь вернулась Махина, все такая же великолепная и в прозе и в разговорном жанре. С Махиной вообще не работает этот сеанс разоблачения магии, который обычно случается с людьми, которые зажигательно пишут, а в жизни оказываются грустными и неловкими. Но махинские истории ещё прекраснее вживую, и блин, их совершенно невозможно повторить. Ну как повторишь "колокол гибискуса". Он случается с тобой только раз. Когда мы все жили в Печатниковом очередями в 2007 году, я все время мечтала, что Махина что-то обо мне напишет. Махина писала "Лиза шуршит длинными юбками и все время варит какао", и я так ценю это до сих пор, хотя от какао меня уже тошнит, а в длинной юбке в своих нынешних размерах я похожа на бабу на чайник. В общем, пока мы были в Тбилиси, мы уговорили Махину завести телеграмм-канал, и теперь этот колокол гибискуса всегда звонит для меня. Когда Махина, лёжа в полях, читает Эразма Роттердамского, я читаю её и думаю: ну хоть кто-то делом занят!

Седьмой день войны Ирана с Израилем я провела в парке с иранской мамой бенькиного школьного друга. Она рассказывает мне, как давно не спала и кружится голова от усталости. Как она переживает за своих оставшихся в Иране родственников. К счастью, все, кто жил в Тегеране, уже успели его покинуть. Но живут они на доходы от маленьких магазинчиков — примерно на такие же, от которых зависит и наше стамбульское благополучие. И денег на выживание у них не так много.

«Двадцать лет, — говорит она, — нам рассказывают про то, что будет война с Израилем. И нет ни убежищ, ни противовоздушной обороны, ни какого-то другого способа защитить людей. Жизнь в Иране — это повторяющийся кошмар полного человеческого бесправия. Мне все равно, убьют они там Хаменеи или нет. Я просто хочу, чтобы это кончилось поскорее».

Тем временем в Стамбуле вчера вечером за два часа до выступления отменили концерт, на который собирался весь город, из-за еврейского происхождения композитора и дирижёра. «Сионистов нам не надо», — сказал помощник главного в Твиттере. Ржали даже в кассах, когда мы вернулись отдавать билеты. Магазин Minoa в соцсетях выложил обложку книги Леонарда Коэна — на дворе конечно не 1973, но ха! Кажется, что этот уровень повседневного бреда зашкаливает, и люди рады смахнуть его с себя, но парочку старых знакомых в соцсетях я всё-таки чпокнула — например, бывшую няню моей дочери (Даша уже сама годится кому-нибудь в няни), которая каждый день выкладывает в Инстаграме генерированные ИИ фото «когда мы не оставим камня на камне от Израиля». Кто дал этой милой женщине доступ в инстаграм, чтобы она была в нем настолько несчастна? Касается многих из нас.

Тем временем, мне опять принёс подарки армянский ювелир с Большого базара, который не видел меня ни разу в жизни, но таким образом благодарит Али за то, что тот угощает его чаем. Две недели назад мне перепали жемчужные серёжки. Вчера — подвеска и серьги Swarovski. Не щедровато ли, говорю, за чай? Наверное, он очень богатый, говорит Али, и точно любит поговорить. Так я и пошла, сияя своим «Сваровски», который совершенно не заслужила, но который напоминает мне о теплоте горизонтальных связей. О том, что мы связаны не идеологией и религией, а через общий стакан чая и немного этого отставного бога в стакане чаю. В последнее время вокруг меня снова становится больше людей, с которыми мне тепло и интересно разговаривать, и поскольку сильно больше я от мира не прошу, пусть так и будет.

Пока у нас в Турции все плохо и жара ( ни о том ни о другом не хочется рассказывать) — две ссылки о нашем великом сложном прошлом, которые имеют непосредственное отношение к тому, как мы тут все оказались — в этой стране, в этой точке, этсетера, этсетера.

Первая — в конце мая не стала философа Елены Косиловой, и тут оказалось, что последние годы она вела сайт про анатолийский рок и писала невероятно точные и очень глубокие заметки о Барыше Манчо, Джеме Карадже, макаме, ашиках и музыке как философии бессилия. Возможно, кто-то с этих заметок откроет для себя Манчо не только как певица детей, ослов и баклажанов (вообще с точки зрения именно лирики гениальнее человека про повседневность сложно себе представить). Читать здесь

Вторая — Антон Хитров взял для медузы небольшое интервью у великой турецкой художницы Гюльсун Карамустафа, к сожалению, слишком небольшое и заканчивается, толком не начавшись, но может кому-то и этого достаточно, чтобы немного понять про современное турецкое искусство, ну а если вы в Стамбуле, то до вторника в Merdiven Art Space ещё можно успеть на ретроспективу художницы — и заполировать!

Теперь я отвожу Беню в школу (всю дорогу он на что-нибудь ругается, опоздали, недобудила, холодно, жарко, потом обнимает меня крепко, потом злится на меня снова), сажусь на фуникулёр у Мачки, чтобы переплыть через парк к парадным колоннам Технологического университета, восхищаюсь видом, пока Бенька бубнит, как этот вид ему надоел (15 лет, отвечаю, я плаваю на стамбульских паромах, и даже они мне не надоели), потом иду обратно через парк, окружённая дорогими стамбульцами — бегуньи в лосинах, мрачный дядечка на скамейке на полной громкости слушает аффирмации, которые читает ему на среднем английским женщина с сильным славянским акцентом (*“недостаточно найти женщину, которая выйдет за вас замуж, надо найти женщину, которая будет вас уважать”*), группка мужиков на вечном пикнике галдят над чаем, не желая слушать историю про армейскую юность одного из них, и тогда он вскидывается возмущённо, вскрикивает “Beyler!” — и все умолкают. Господа! Вот мы опять живём в Стамбуле.

Я-то для того здесь и живу, чтобы видеть и слышать других людей, и люди не подводят — приходят, говорят, рассказывают, показывают. Вот мы с Таней пришли поработать в Arter и одних ярких пёстрых юбок на арт-журналистках и кураторах увидели на целый сборник. Стоит выйти из города, как мне ужасно этого, юбок, людей, разговоров не хватает. Хотя Стамбул опустел. В неожиданных местах, вроде стадиона Бешикташ, периодически рассасываются пробки. Все закрывается, что-то иногда открывается. С Босфора слегка пахнет перечным газом. Я уже год традиционно пахну хлоркой (бассейн-уборка-бассейн мои способы справляться с плохими новостями) и мне всегда не хватает времени рассказывать свои истории.

В общем, сдала детей в школу, добралась до файлов в далёких углах компьютера, и ужасно пожалела эти недосохраненные обрубки записок и текстов. Я хожу по городу и думаю: я же знаю его, как никто. Вот бы научиться рассказывать свои истории вопреки событиям — в ответ на каждый обстрел, каждый арест, каждую политическую глупость. У людей забирают воду и воздух, а у меня: Вот! Суп! Ещё и жизненный анекдот сверху. Лично мне ничего не хочется от жизни, как чтобы она вот такая плохонькая, весёлая, с надеждой и пёстрой шумной толпой вокруг продолжалась ещё немного. И в Париж. И помидоры ещё, но про них разговор отдельный, потому что пока что это самое главное, и скоро заканчиваются.

Хроники книжного: ко мне только что приехал на мотоцикле электрик в замасленном комбинезоне с черными черными руками, ткнул в меня заметками на старом старом телефоне, с четырьмя книгами, первая — скотный двор. Я расстроила его, что у меня книга только на русском, и отправила в япы креди за углом, но теперь до конца жизни буду гадать, в чем была срочность.

Потом приходила очень закрытая женщина востока в цветной бурке и хотела "полуночников" Эванса. Я попыталась продать ей "Пантеру", тут-то она и сбежала.

Потом пришел австралиец в ковбойской шляпе, долго что-то смотрел и купил "Православие" отца Сергия Булгакова (Paris : YMCA-press, 1989), чтобы изучать русский язык. Оказался специалистом по османским связям Петра Первого (на пенсии). Говорит, как вы узнали, что я иностранец? Ну как вам сказать, отвечаю. Во-первых, вы в шляпе.

аааа, в Турции отменили Робби Уильямса, потому что у него жена еврейка (официально - концерт 7 октября отменён властями по причине опасений публичных беспорядков из-за поддержки Уильямсом Израиля). Тьфу, даже переводной канцелярит остаётся канцеляритом.

Не буду считать, какая это по счету отмена концерта, фестиваля, спектакля за последние месяцы в Турции — кто-то там наверху очень не любит бесовские собрания. Подумала о другом. Вчера звонила сестре Али в Урфу — поболтать, расспросить про самочувствие, поблагодарить за 10 кило красного перца и мяты, которые она прислала нам в подарок (если вы на районе, кстати, и вам нужны красный перец, сумах, и мята, отсыплю с удовольствием). Покойный муж сестры, эниште, смеялся, что она говорит на османском, я различаю с трудом, но мы понимаем друг друга и мы полчаса болтаем об Адьямане и Урфе, о покойниках и живых, о том, как она вынула племянника из деревни и теперь весь дом ему помогает учиться: и учитель математики с четвертого этажа и турецкого с пятого. Ах, говорит, она, Аллах, каждую ночь молюсь за всех вас, чтобы все были здоровы, чтобы дети здоровые были, каждый день дуа. И я вспомнила про свою крестную, Машу Поливанову, и как всю жизнь она заканчивает наши разговоры напоминаниями, что я всегда в ее молитвах. ("помолись за Анюту" говорит она мне в ответ на соболезнования в день смерти Анюты Поливановой, и мне становится страшно стыдно, что я уже совсем не умею). Мне всегда казалось, что мое жизненное везение ровно от этого ласкового пригляда. Работают твои молитвы (дуа), говорю я сестре, спасибо. Конечно, дуа помогает, возмущается она. Как может не помогать дуа!

В мигросе в Бешикташе пожилой мужчина с внуком бежит за мной через весь магазин, чтобы показать фотографии своего обеда — видел, как на входе мы с Дашиком брали батат по акции 89 лир за кило, хотел сообщить нам, как нам повезло, потому что во-первых вчера он платил 99, а во-вторых, вот так ему было вкусно.

Сижу в библиотеке истанбул модерн, наискосок от меня плотный немолодой мужчина в кожаной куртке (в очках, на столе барсетка) громко сражается с большим арт-альбомом — яростно листает страницы, будто ищет что, громко и быстро, словно книга может накинуться на него в ответ. Бросаю взгляд на картинку, узнаю Бурхана Доганчая и радуюсь быстроте узнавания.

Оказалась здесь, потому что в любимом турецко-немецком книжном внезапно объявили шабаш — я планировала после врача счастливо потусить в уголке с чаями, но весь второй этаж оказался закрыт под частный утренник «женского союза». Старушки турецкого женского союза очень хихикали и грызли претцели, а охранял претцели и старушек мрачного вида старичок. Что не помешало чувакам с первого этажа продать мне чай, как будто мне будет, куда с ним приткнуться. Шла я с этим чаем по улицам, между надписями Салям Хамас и граффити героев Газы (район такой) и думала, как стремительно можно лишиться почвы из под ног, вот был у тебя уголочек, а вот в нем уже весело кому-то ещё. Как птичка или рыбка в исчезающей природе.

Короче! У меня сегодня день рождения, я сижу на базаре в Улусе над самым вкусным в городе гёзлеме со шпинатом и думаю, как потащу домой весь этот лук-порей. Я пережила какие-то чудовищные в плане событий пару месяцев, в течение которых я пять раз была у врача, один раз в скорой, 7 дней в Тбилиси, неприятно пообщалась с турецкой полицией, когда попёрлась тусоваться на букинистический рынок с Димой Барбанелем и его дизайнерами, спала примерно по 4 часа, избавлялась от подарка украинской ведьмы и окончательно достала друзей разговорами о моём здоровье! И всё равно ничего не успела! Кульминацией было, когда во вторник от меня ушёл муж, пока я лежала на диване с температурой: собрал вещи, всплакнул, сказал, что не может жить, когда я всё время работаю и нам надо подумать. Я тоже всплакнула и снова уснула, пока спала, Али вернулся обратно, так что 4 часа его отсутствия можно считать самым коротким уходом мужа после 15 лет брака в истории. Я знаю, как со мной тяжело. Но зато я умею быть счастливой. Потому что люблю огромное количество вещей, которые случаются со мной практически ежедневно. Я люблю ездить на рынок и обсуждать с фермерами красоту помидоров. Я люблю болтать с Никитой о фенхеле и современном искусстве. Я ужасно люблю, когда я в магазине, и приезжают люди из разных стран, необычные, яркие и красивые, и очень хочется ими восхищаться. Я люблю керамические чашки и чаи, я тут привезла 15 пакетов чая из Грузии, пью их по кругу и счастлива. Я люблю готовить и гаджеты, и вовсе не жалею, когда трачу последние деньги на рыбном рынке в Бешикташе. Я люблю смотреть со старшим ребёнком Твин Пикс и идти с младшим ребёнком в школу, обсуждая всё на свете, от первого Никейского собора до сталинских репрессий. Я так люблю спать, и больше всего хотела бы проводить 10 часов в день в тёплой пижаме в чистой постели. Я ужасно люблю людей, такой дурачок.