Друзья, вот вас здесь есть несколько человек — выручите меня, пожалуйста. Скажите, а есть ли среди вас или ваших знакомых семьи с детьми-подростками (12-20), которые уехали из России в Турцию в последние n лет (можно и до войны) и готовы поговорить со мной о том, как их детям тут живется?

Это для "Мемориала", который собирается запускать для подростков курс по советской и постсоветской истории и хочет немного изучить их предварительно. Опрос не бесконечный — по опыту занимает всего полчаса. Но вы меня очень выручите — и заодно поучаствуете в хорошем деле.

Я могу встретиться лично в Стамбуле, угостить кофе и подарить книжки! у меня их много) Либо по зуму, если вы в других городах или далеких районах. Сам опрос занимает примерно полчаса. Конечно, он полностью конфиденциален.

Спасибо! Вдруг!

В Бешикташе отреставрировали половину набережной и там выросла новая птичка — вот такая вариация бешикташного орла. Вообще в Бешикташе есть еще не менее трех орлов — это символ местной футбольной команды — и всякий раз, когда кто-то назначает мне встречу у орла, мы ждем друг друга в разных концах чаршы. Поскольку я приветствую абсурд и только им спасаюсь от общего ужаса жизни, я только за то, чтобы орлов было больше и выглядели бы они, как можно более анекдотично и мы бесконечно бы путались, у каких орлов встречаться, аминь.

Я приехала в Бешикташ по делам, а вышла опять с икрой, потому что оказалось, что как все вы уехали, моим продавцам в рыбной лавке стало некуда ее продавать. Так что они взяли у меня номерок и написывают мне теперь чуть ли не каждый день: есть икра. Завтра придешь? Что за икрой не приехала? У нас есть больше икры!
В итоге все, что у меня есть — это икра. Я работаю эти две недели с перерывом только на сон и вечерние фильмы с детьми — отрабатываю десятидневный отпуск. Не успеваю готовить, и просто ем икру банками. Всегда же говорили нам: бойся своих желаний. Вот я хотела икры и вселенная завалила меня икрой. Но выкуси вселенная, я ни о чем не жалею.

На этой неделе ужасно ношусь и не успела рассказать ни одной веселой истории про благотворительную ярмарку а бомонти, а у меня их миллион. Но завтра я буду здесь, продавать брюлики. Я волонтерю на ярмарке второй год, моя работа в том, чтобы разобрать и потом продать пожертвованные на благотворительность украшения. То есть как украшения: в основном это брюлики, самое занимательное в которых — история их пути до благотворительной распродажи. Но вчера, когда я на скорости раскидала новые пожертвования и разложила свои коробки для продажи, Эва пришла в них порыться и выудила из горы колечек золотое кольцо с сапфиром. Так что приходите проверить , не забыла ли я в куче "один по 30 два по 60" золотых серёжек или цеп. Ну и - танцующие монашки, индийская еда, драки в очередях и историческое здание, сохранившее дух старого многонационального Стамбула. Бесценно.

Сегодня в Стамбуле какая-то невероятная погода, светит солнце, 16 градусов, все зачем-то стало расцветать, хотя зима не кончилась.

А год назад был мороз, я бежала по заморозкам в дашину школу на разговор с директрисой, в метро полетела электростанция и встали все эскалаторы, на улицах никого не было и было еще не до конца понятно, что произошло. Потом я все время думала — как же так совпало, что то землятресение выпало на самую холодную ночь в году, сколько людей погибло в первые часы, когда помощь элементарно не могла пройти по замерзшим дорогам.

В турецких сетях сегодня пишут #мынезабудем. Многие вчера вечером поехали в Хатай, на безмолвное шествие в четыре утра. Но толку-то от нас. Я помню, как год назад мне очень помогали, мы собирали пожертвования, люди паковали и отвозили коробки, я лично купила три палатки на деньги, которые мне передавали знакомые и друзья. И что же — год спустя люди все так же живут в палатках, где их то морозит, то затопляет. Турецкая BBC сегодня посчитала: государство обещало отстроить за год 319 тысяч домов, всего — 650 тысяч. Отстроено 45 тысяч. Где-то с месяц назад, во время очередного затопления, мне звонила вернувшаяся из Адыямана сестра мужа. Рыдала, рассказывая про затопленные палатки, про пустоты на месте домов, где жили друзья и родственники, про ни одного знакомого лица.

Я просто хочу сказать, что никогда в жизни не видела такого горя и не думаю, что оно отражено хоть в каких-то цифрах. В деревнях вокруг Хатая, Мараша, Адыямана погиб каждый третий — я не думаю, что в городах, где оказались стерты целые районы, погибло меньше. Мы все продолжаем жить в тени этого горя, со страхами и чувством беспомощности, которые с тех пор навсегда остались с нами. Но главное, что обнажило это землетрясение — насколько прогнило, провалилось все в этом государстве. Потому что конечно коррупция и государственная безответственность — одна из причин того, что произошло. И все это прекрасно оказалось забыто в пропагандистском угаре. Я сегодня ездила в Фатих к зубному, возвращалась домой по наклейкам «Израиль убийца детей», на площади Таксим, между юртой о полете первого турецкого космонавта (внутри обещают планетарий, а показывают речь Эрдогана) и сгенерированными ИИ видео палестинских детей. И думала, что моя Турция, возможно, полегла навсегда вместе с историческим центром Хатая. Уже сколько месяцев, как я ее больше не нахожу, и кажется, уже и не ищу больше.

Залечь на дно в Султангази!

Провела увлекательный вечер, наблюдая за удивительными приключениями бениных умных часов. Часы были подарком на прошлый новый год от моего брата Гоши — вообще Беня просил денег на чипитосика (так он называет тамагочи), но я сумела его убедить, что тамагочи в итоге может помереть и Беня будет очень плакать, и уговорила потратить деньги на полезное. Часы умели сообщать, по какой именно траектории Беня играл в футбол после школы во дворе, или звонить мне со срочными новостями, например, что у Бени зуб выпал («красивенький!»), а еще красиво изображали его как бородатого усатого мужика, потому что я что-то напутала с настройками.

Ну короче, ничего больше с часов нельзя будет сообщить, потому что Бенёк шел домой, присел на пенёк, и судя по gps-трекеру, так их на пеньке и оставил. Час спустя часы ойкнули и сообщили, что их куда-то уносят. Тут мы сообразили, что часов нет — приложение сообщало, что часы отправились за баклавой на Таксим. Пока часы сидели в баклавашной, мы пытались им дозвониться и надеялись, что их просто нашел какой-то турист и скоро он наестся баклавы и отдаст нам их обратно. Но нет — прошло полчаса, часы ойкнули еще раз и отправились далеко-далеко. Сначала их долго везли на метро, потом долго трясли на автобусе, потом еще полчасика подержали в спортзале, а потом, отправив сигнал СОС в семейную группу и звякнув мне напоследок, часы отключились навсегда где-то в Кемербургазе между автозаправкой и религиозной школой имени Эрдогана.

И чем дальше удалялись от меня часы, тем сильнее я ловила себя на сочувствии к несчастному балбесу, который тащит их через весь Стамбул, чтобы, вернее всего, никогда ими потом не воспользоваться. То есть часики, конечно, надо было вернуть, но от жизни между имам хатипом имени Эрдогана, автозаправкой и баклавашной я готова откупиться любыми часами. Так чипитосик в нашем доме погиб, еще не родившись, а я научилась ценить свои привилегии!

В Турции выборы называют праздник демократии — и это, кстати, именно так и ощущается. В Джихангире на участок выползает все местные богачи и потомственные стамбульчане в жемчугах и шелках, я никогда в Турции не видела столько красиво одетых людей в одном месте. Я пошла с утра, чтобы не стоять в очереди, и в итоге немного запуталась в бюллетенях и теперь буду считать, что во всем плохом виновата лично.  Но я так же отвыкла от свободных выборов, как от того, чтобы писать в этот канал. Всего две недели назад  мы с Бенцом пытались проголосовать против Путина: очередь тянулась почти до Галатской башни, наша грузинская подруга Мариам неторопливо жгла напротив консульства свой российский паспорт, а ее устало и столь же неторопливо окружала полиция, Беня страшно переживал, что скоро начнут бить дубинками и потребовал уйти, пока не началась паническая атака. Ну а сейчас настроение праздничные: все улыбаются и обещают, что уж в этом году мы не загрустим. Хозяин моей любимой чайной Метин притащил трёхнедельного младенца и всем его, сияя, показывает: вот, говори, вам что-то хорошее в новом году.

Сижу в страннейшем из мест, в которых я успела побывать сегодня, на тренировочном стадионе Бешикташа, в каждом углу которого бегают какие-то дети, и один из них мой сын. В кафетерии на трибуне хочется попросить пивка, хотя я точно знаю, что его здесь не водится, разносят спитый чай, стадион в низине постепенно затягивает туманом и к каждому удару мяча призывают Аллаха с трибун страстно болеющие родители.

Ровно ради странного я в свое время и оказалась в Стамбуле, но никогда не знала, что концентрация его в моей жизни будет настолько высока. Например, я теперь подрабатываю присяжным переводчиком. Я всегда думала, что для этого надо долго учиться в турецких университетах, сдавать какие-то хитроумные экзамены, но оказалось, что надо просто подтвердить знание иностранного языка дипломом и — сюрприз — произнести присягу в присутствие двух свидетелей. Теперь мое утро частенько начинается с чужих историй: кто продает и покупает квартиры, кто тащит весь свой скарб в Сингапур, кто открывает бизнес в Пендике. Весь прошлый месяц после нотариуса я бежала к монашкам в бомонти, где раскладывала с Таней брюлики по коробочкам: единственная золотая цепочка из пожертвований случайно нашлась на полу под кучей коробок с пластиковыми бусами. А потом снова бежала — вести онлайн-курс, давать интервью, брать интервью. И, потом дальше — в книжный "Полторы комнаты", где я с конца января работаю куратором, и где каждый шаг кажется напоминанием о сотнях идей и планов, которые мне никогда не довершить.

Я недолюбливаю Бродского, два года после начала полномасштабной войны сидела без работы и все эти два года избегала общения с соотечественниками. В первую очередь, потому что сил моих больше нет терять людей — те, которым я отдаю часть сердца, уезжают куда-то дальше, в красивое, а я остаюсь в своем странном третьем мире бесконечно тосковать. Тем символичнее, что теперь я работаю Чебурашкой у портрета Бродского и строю дом друзей. Как бы я ни любила продавать книжки — и как бы ни хотела, чтобы их больше покупали, — лично я в первую очередь занимаюсь тем, что хожу с фонарем и бесконечно ищу людей, и бесконечно радуюсь, когда нахожу. Пока все это живо, можно позволить себе картинки и разговоры, и я мечтаю только о том, чтобы мы все успели встретиться пока живы и тут. И чем больше кругом горя и отчаяния, тем это желание сильнее.

Ценой невероятных усилий запихала сына Беню в хорошую среднюю школу, очень старую, невероятно живописную, в соснах, насквозь, конечно, кемалистскую. Хотя я уже любой школе рада, потому что без Бени на моей голове я успеваю за два часа то, что с ним не успевала за восемь. Но турецкая школа никогда не приходит, чтобы облегчить тебе жизнь, а всегда старается чем-то ее усложнить. Например, трехчасовыми родительскими собраниями. Сегодня на собрании кругленький веселый директор два часа рассказывал нам, что в этой элитной школе не место для всяких Хатидже ханым, которые по ночам начинают разборки в вотсап-группах, что дети цветы жизни, но им не расцвести без папочек, которые зарабатывают, и мамочек, который готовят, и что школа наша особенная, потому что в первые годы республики рядом с ней находилась конюшня любимой лошади Ататюрка. Лошадь Ататюрка, конечно, поразила мое воображение — как и факт, что мы два часа говорили об Ататюрке и о том, как он обязательно поцеловал маме руку перед тем, как отправиться на освободительную войну, и при этом директор как-то совершенно забыл упомянуть, что в пятницу в школу приходил Эрдоган, чтобы отметить начало учебного года (с этой вечеринки есть супер кринжовое видео, которое я вам не покажу).

Как бы то ни было, призрак лошади Ататюрка — равно то, что надо мне сейчас для счастья. Я люблю этот слегка взвинченный градус безумия в турецкой жизни, потому что в этой стране безумие — это норма. Если люди ведут себя так, как будто они вот-вот свихнулись или собираются свихнуться этим вечером, значит у них не останется времени и сил на причинение друг другу реального зла. Тем более, что в Турции давно уже все ненормально даже для ее самой. Вещи, которые я в ней любила все эти годы, теперь надо разыскивать: рынки, укромные кафе, полуспящие деревни, старых мастеров, архитектурные памятники, еще не превращенные волевой рукой мэрии в народные библиотеки с латте по 70 и уютными уголками для инстаграм-селфи. В последнее время, заседая с Леной за вином, мы много говорим о том, что потеряли чувство повседневного счастья. И пытаемся вспомнить, из чего оно для нас состояло: люди? дешевое вкусное вино? прогулки по Босфору? как так получилось, что город стоит вроде почти такой же, как был, а мы в нем совершенно потеряны?

Я недавно читала детям сказку «Глупая Эльза», которая, как мне всегда оказалось, написана прямо про меня: девицу, которая рыдает под мотыгой, что двадцать лет спустя она упадет на ее пока не рожденного ребенка. И обнаружила, что совершенно не помню окончания сказки, а ведь оно еще больше про меня. Там Эльза отправляется в поле поработать. Сначала она думает, поработать ей или поесть, и решает поесть. Потом она думает, поработать ей или поспать, и решает поспать. И засыпает до самого вечера. А вечером идет домой, а муж говорит ей, что Эльза уже дома. И она всю ночь она бегает по полям в ужасе: «я это или не я?» И только утром, увидев свое отражение в воде пруда, убеждается, что это все-таки она. Вот мне кажется, что я так брожу какой уже день-месяц-год со всей страной вместе — «Мы это и или не мы?» И я совершенно не уверена, что есть еще какое-то «мы». Всё «мы» уже поспало, поело и в Берлине.

закончился самый абсурдный день турецкого года — день борьбы с насилием над женщинами, в который оцепляют все, и те, кто пробует выступить против насилия, получают от турецкой полиции воспитательную порцию того самого насилия (посмотрела видео задержаний на каракее, там все как на родине: все кричат «что вы ему руки ломаете!», в конце снимающей разбивают телефон)

днем я ходила забирать беню из школы пораньше, чтобы вернуться домой до протестов. Было холодно и тихо, Таксим огораживали, оставляя на выходе из парков открытые решетки, как будто обещания, что никакие границы не окончательны, и сквозь них медленно и грустно выталкивали свои тележки из Гези продавцы чая и кофе, которые сегодня больше ничего не продадут. Я только что вернулась из Тбилиси, куда как раз боялась ехать из-за протестов, а в итоге увидела от этих протестов только тень: пробку на Важа Пшавела, машины полиции на перекрестке. Оно всегда где-то, не прямо здесь, как война или фемицид. У каждой из нас есть точка фемицида, после которой мы перестали следить за новостями, потому что невозможно. Моя — когда девушку-соседку убил на пляже бывший парень, расчленил и залил бетоном. А это когда еще было, еще Стамбульскую конвенцию не отменяли.

По дороге домой мы купили печенек в Gümüşsuyu Pastanesi, тех самых волшебных печенек из прошлого на один укус. Почему в старых турецких кондитерских всегда такие крошечные печенья? Они воздушны и прекрасны, такой привет из прошлого. Жаль, пирожные теперь убрали и вместо них поставили стойку с хотдогами. Времена меняются, не до роскоши. Дома я уснула и в шесть вечера проснулась от кастрюльного протеста — это когда туркам не дают протестовать на улице, они вылезают в окна и колотят кастрюлями. Стучали громко и долго, минут двадцать, и женщина на балконе напротив истерично кричала «я хочу справедливости, где моя справедливость?». Послала беньку с телефоном снимать, и вот тогда все сразу затихло. Я вспомнила, как раньше та женщина по полночи дралась с мужем, громко, будто не сходя с балкона, а потом так же громко занималась с ним любовью, и другие соседи орали с других балконов: постыдились бы. И только тут поняла, что давно уже ничего похожего не слышу, что в городе постепенно становится тихо, как будто из него понемногу выпускают звук.

Эва съездила с мужем в Болгарию, вернулась в восторге от собственной смелости (впервые в посткоммунистическое), прекрасные, говорит, музеи, дешево, золотая осень, страннейшая архитектура, очень много бездомных, предельная нищета, которая соседствует с бог знает на какие деньги купленными майбахами, казино, кварталы с проститутками и сумасшедшие круассаны с миндальным кремом, за которыми стоит вернуться. Мне кажется, исчерпывающе описывает любое место, где нам приходится в последнее время оказаться: очень вкусно, очень красиво, довольно интересно, но боже, какой пиздец.

Отмечали вчера бенькин день рождения дома — вообще после такого лежать и лежать. Я же как всегда: встала в семь утра, сделала доклад по третьей работе, потом зачем-то стала готовить тирамису, зачем зачем-то лишний раз отмыла весь дом, потому что боялась осуждающего взгляда турецких женщин. Ситуация осложнялась тем, что за день до этого я пришла домой после работы, спорта и онлайн-курса, засыпая на ходу, стала делать старшему ребёнку салат, чтобы хоть кто-то в доме питался здоровой едой, и красивым охотничьим ножом отрезала себе край большого пальца. Из пальца до сих пор хлещет кровь, так что задачей номер один было не залить кровью тирамису (или залить пиццу и сделать вид, что это соус), а задачей номер два — избежать нашествия лишних соседских детей, которых и я, и Беня видим первый и последний раз в жизни. Это нам уже удалось не очень. Соседская девочка Пера пришла с подружкой — очень тихой и стеснительной маленькой девочкой с огромным бантом и розовыми шерстяными колготками, словно из моего советского детства, которая тихо сидела в углу, потом съела огромный кусок торта и растворилась в воздухе, как будто её и не было. Я, кстати, и правда не знаю, когда и куда она ушла и откуда появилась. Мальчики, которых должно было быть четверо, но внезапно стало девять, пинали в салоне мяч. Им сначала запретили пинать мяч турецкие мамы, но потом Беня стал рыдать, что это худший в мире день рождения, я уговорила мам на пять минут мяча, и они с большой неохотой ушли в соседнюю комнату пить чай с кексом. По-моему, сказал Беня, они тобой не очень-то довольны. А кто ты хочешь, чтобы был мной недоволен, ответила я — они или ты? Good point, сказал Беня. Потом я долго пыталась уговорить боевую девочку Перу выйти из комнаты, чтобы мяч не прилетел ей по лбу, она уверенно мне отвечала, что именно ей мяч в лоб никогда не прилетит («я его вот так руками отобью»), а десять минут спустя пришла за льдом, рыдая, потому что ей прилетело мячом по лбу. Потом дети ушли играть во двор старой школы, у нас было десять минут тишины и мы говорили с мамой нового бенькиного друга о том, как нам плохо живётся. Мама бенькиного друга из Ирана, очень вежливая и соглашается со всем, что с ней говорят. За шесть лет в Турции все испортилось! Говорили турецкие мамы. Да, кивала она, все стало намного хуже. Это все богатые арабы, зачем-то вступила моя безумная подруга (она кажется считает иранцев арабами, да не мне её поправлять). Да, кивала мама бенькиного друга. Очень много арабов. Жить стало очень тяжело. Вы, кстати, не знаете, где на Истикляль есть New Balance? Двоюродная кузина очень просила купить. Я сразу вспомнила, как к умирающему мужу-иранцу моей подруги приехала юная кузина, чтобы ухаживать за ним на смертном одре, и с совершенно счастливом видом в свободное время бегала по магазинам. Он так возмутился, что даже не умер. Потом все меня много благодарили, так что я стала подозревать, что они сговорились — обычно мой образ жизни, синие стены и кухня без ремонта производят на турецких людей довольно шокирующее впечатление. Потом я пошла всех провожать, и внезапно купила у парковки в Джихангире грецких орехов у разносчика с грузовичка. Дедушка с орешками долго потрясал органическими сертификатами и в итоге я зачем-то отдала ему последние деньги, а потом шла домой и хихикала, что в Турции, конечно, все испортилось, и страна изменилась неузнаваемо, и только я всё та же, и готова отдать последнее первому же дедушке, который покажет мне на парковке свой органический сертификат.

Что произошло в Стамбуле вчера, что происходит сейчас, а главное почему это происходит?

Разбор Османа Пашаева🔻

🔗Читайте на нашем сайте

🔗Также на русском

🔗English version here

cemaat.media

Вот ещё великая Наталья расчехлила телеграмм, чтобы нам два раза не вставать

48+ часов нагнетания

1. Красочные многочисленные митинги, а кое-где и беспорядки идут уже два дня во многих городах Турции. В четверг мероприятия стали ощутимо более жесткими как со стороны протестующих, так и со стороны полиции. Особенно, отметились студенты многих ВУЗов Анкары (что делать, у них такая традиция). Результат: запрет на проведение митингов допом к Стамбулу ввели еще и в Анкаре, и в Измире. Впрочем, судя по тому, как СНР два вечера подряд собирает митинги напротив мэрии Стамбула, нельзя сказать, что запреты кого-то сильно сдерживают. Полиция в целом не препятствуют митингу у мэрии, но начинает активно реагировать на попытки толпы двигаться в сторону Таксима (родовая травма, так сказать). Озель заявил, что за применение силы к протестующим полиция ответит, и точно также обратился к протестующим с требованием не нападать на полицейских, «они наши дети» (это прямой перевод). Сегодня после ифтара - очередной митинг у мэрии.

2. Требования протестующих уже не только и не столько про Имамоглу, сколько про Эрдогана. «Тейипа в отставку», «Мы устали». Да и экономику вспоминают.

3. К слову об экономике. Рынок турецких акций уверенно катится вниз, ЦБ открыл запасы и третий день держит лиру как может: под подсчетам Блумберга за первые два дня ЦБ уже пришлось потратить на это предприятие 10 млрд долларов. Результаты есть - просадка лиры не такая чудовищная как могла бы быть, однако из-за падения лиры на следующей неделе придется повышать стоимость топлива.

4. В воздухе повис вопрос о том, кто будет исполнять обязанности мэра Стамбула пока Имамоглу находится под стражей. Руководство СНР вторую ночь физически ночует в мэрии Стамбула, и они не намерены покидать здание и терять управление городом. Обещают оставаться в здании мэрии до освобождения Имамоглу.

5. Предварительные выборы назначены на воскресенье, 23.03.2025. СНР не собирается отменять их проведение. Участие в голосовании откроют для всех граждан, а не только для членов партии. Губернатор Стамбула тем временем запретил проведение партийного мероприятия СНР, посвященного праймериз, в конгресс-центре Стамбула. Представители СНР отвечают, что у губернатора в силу прямого исключения закона нет права запрещать закрытые собрания партий. Впрочем, судя по всему, если СНР запретят проводить съезд партии в конгресс-центре - они прекрасно проведут его на свежем воздухе.

6. Как будет проходить предварительное голосование: голосование будет идти по всей стране, бумажными бюллетенями, в районных/провинциальных отделениях СНР, а также в дополнительных специально арендованных помещениях (естественно, точная карта мест для голосования выложена на сайте СНР). Рядом будут стоять 2 урны: урна для голосования членов партии, и «урна солидарности», в которую и будут опускать свои бюллетени не-члены партии, пришедшие проголосовать. Кандидат в бюллетене один - Экрем Имамоглу. Граждане, не являющиеся членами партии, смогут проголосовать, не предоставляя каких-либо сведений о себе (ни паспортных, ни номера телефона). Коллеги, мы же все любим немного неурегулированные и дикие выборные процедуры? Как говорится, завидуем молча.

7. К слову, культурно-религиозный фон у протестов лучше не придумаешь: 23.03 также будут праздновать Навруз (городское празднование которого заранее организовала мэрия). Параллельно идут последние 10 дней Рамадана, в том числе и Ночь Предопределения (это почитаемая для мусульман ночь, в которую Пророку Мухаммеду были ниспосланы первые аяты Корана). В общем, символизма - хоть ложкой ешь.

8. Имамоглу продолжает передавать через адвокатов весточки из СИЗО. В последней записке он заявил, что один из вменяемых ему эпизодов связан с программой мэрии по открытию муниципальных детских садов (до него такой категории детских садов в Стамбуле не существовало). «Я сейчас нахожусь за решеткой, иначе бы с удовольствием защищал наши детские сады, которые мы строим для детей города». Словом, держится молодцом, и продолжает гнуть свою повестку. Допрос Имамоглу начался сегодня, в пятницу около 15 часов дня.

Каждый вечер в 20.30 мне приходится вставать от компьютера и переться на кухню, чтобы стучать в кастрюли. Если вы тоже пробовали 15-20 минут подряд стучать в кастрюли, то знаете, что дело это непростое, руки устают, и вообще, ни один путь к свободе не бывает усыпан лепестками роз. Но мне дико нравится, стоя за занавеской у кухонного окна, слушать, как включаются соседи сверху, соседи снизу, справа и слева. Был где-то пост "что мы получили в итоге" — и вот, пожалуй, главное, это чувство, что ты не одинок, и даже очень много вас. А ещё я поняла, почему в разных районах разный старт у кастрюльного протеста — когда руки уже совсем устали и как бы свое ты отстучал, можно заварить чай, стоять и дальше у окна и слушать, как стук и свист продолжаются вдалеке. Ребёнок мой Даша недавно рыдала, что нигде нет справедливости, а я, наконец, поняла, что наверное, самое крутое в справедливости — это как раз что по умолчанию её никогда нет, но иногда удаётся её немного добиться. Цели наши маленькие, дело наше проигрышное, так почему бы порадоваться хотя бы чему-нибудь? Вот я и радуюсь, что мы все внезапно оказались живыми.

Звонила грустная Эва, рассказывала, как у неё началась аллергия на перечный газ, хотя оно вроде не так и близко, но все же в Фатихе. Кто бы мог подумать, что невинная Чапа однажды станет опаснее Джихангира? Говорит: поражаюсь, как турки организованы. Разве не фантастика, что у них даже протесты проходят по расписанию? Было бы дело в Греции, все давно на ушах бы стояли, а эти развернулись, свернулись, а утром вышла — и как будто и не было ничего.

Долго выясняли, стоит ли нам идти в кино в пятницу вечером (не стоит) и как её муж и сын пойдут на матч Бешикташ-Галатасарай в субботу (судя по тому, как его собираются охранять, в субботу мне из дома не выйти) Я говорю: а тебе не кажется, что просто привыкание к странным новым порядкам — это более нормально в Турции, чем жизнь в повседневности? Самым сложным всегда оказывается тот момент, когда ты знаешь, что вот-вот начнётся, но пока не знаешь, что. Но когда начинается, тогда уже приходится решать интересные задачи: как уехать из Шишли, когда по нему маршируют студенты, как забрать сына из школы, когда соседнее здание технического университета оцеплено полицией, как не забыть, кого бойкотируешь ты, а кто бойкотирует тебя. А то нам дали список компаний для бойкота, который не снился даже Гомеру, имеется в виду, очевидно, что пока народ будет его заучивать, у него не будет времени и сил на столкновения с полицией и чьи-то руки и глаза останутся целы!

Мы тем временем с Танькой пошли гулять впервые в 2025 году. Успели побывать в Ускюдаре (ели перехваленные пирожные) и в Кадыкее (теперь и у меня есть волшебные Black Mustache Boots , и я тоже буду чеканить подошвой по Стамбулу карту Петербурга). В Кадыкее все настроены оптимистично и намерены бойкотировать все до наступления полной демократии. Тогда я сказала: теперь мне не хватает только книжки. А Танька сказала: вот, смотри, букинист. У букиниста оказалось две английские книжки: Барнс и Барнс и замечательно пахло библиотекой из моего латышского детства. Он мне сказал: вот прекрасный писатель. Я сказала: Я что, похожа на человека, который не читал Барнса. И все равно купила «Попугая Флобера», потому что в любой непонятной ситуации человеку нужен Барнс, сколько бы он его ни читал прежде.

Съездила на неделю в Тбилиси и вернулась — за это время в холодильнике не успел испортиться шпинат, а в магазинах пропали яйца (Трамп съел!)

А еще внезапно решением губернатора сместили десятки учителей практически во всех престижных государственных лицеях, а на их места назначили новые партийные кадры. По словам губернатора, это плановая смена учителей, отработавших свои часы в экспериментальных программах, и эти учителя могут теперь подать на перераспределение, правда, перераспределить их вернее всего не смогут, потому что мест для них нет. Насколько я понимаю, со стороны государства это такая попытка перевоспитать пятую колонну, пока она не выросла и не пошла бегать от полиции в костюмах пикачу. Но пока эффект получается ровно противоположный Так что если увидите сидячую забастовку перед каким-нибудь лицеем (за возвращение учителей), будете знать. Впрочем, в кадыкейском лицее уже штурмуют стены вроде бы.

Ну если подходить к новостям практически, то губернаторство Стамбула вроде как съэкономило мне тучу деньжат, с которыми и так всегда туго. В Турции поступить в престижный лицей сложнее, чем в университет — за это идёт настоящая битва. Люди платят тысячи долларов, чтобы натаскать детей на высокий балл, у всех десятки репетиторов, дополнительные занятия каждый час, чтобы иметь возможность потом сказать — я учился в лицее А или Б. У нас есть с Танькой знакомая, которая так и представляется: "Здравствуйте, я Эге, я закончила Галатасарайский лицей". Это просто важнейшая часть идентичности. И я все уговаривала себя, что не надо мучить ребёнка, отдавая его в вечернюю школу за сотни тысяч лир, где его натаскают к лицейскому экзамену, но несколько ценой душевного здоровья. А тут бах — и такого образования, ради которого стоило бы терять здоровье, резко стало меньше. Примерно, как яиц.

Кстати, один из смещённых учителей — мой любимчик Сабит Доган, учитель биологии из лицея Сабанджи, ведущий моего любимого инстаграм-аккаунта. Сабит ходжа живёт в двухэтажном доме, который чудом сохранился на окраине Босфора и весь первый этаж которого занимает гигантская библиотека, неизменно радуется жизни и постоянно готовит, причем нередко у него получается какая-то гадость и тогда он радостно удивляется: ой, опять я приготовил какую-то дрянь!

очень любимая моя подруга собирает деньги на лечение мамы (тоже очень мною любимой). семи знаете, как стыдно шерить такое в соцсетях, но ещё стыднее знать, что избавление от боли прямо сейчас для родного тебе человека стоило 30 тысяч рублей, а у тебя их не было. рублей по 100 с человека и мы уже сможем что-то сделать!

Посмотрела сюрреалистическое видео мужика, который в Индии катается на канатке с палкой для селфи и жизнерадостной улыбкой и не замечает, как за его спиной происходит теракт и убивают людей, и подумала: ну все мы, наверное, так выглядим, и я уж точно всю жизнь подсознательно так себя ощущаю. Вчера записала в блокнотик между делами, что всю жизнь мечтаю и никак не могу хорошенько ебануться. То есть свихнуться таким изящным образом, чтобы тебе вообще ничего никто уже сказать не мог. Отметили землетрясение поездкой на разлом — провели три дня в бунгало на Принцевых островах, ровно под которым пролегает тот самый Кумбургазский разлом, что 250 лет накапливает энергию, чтобы сломаться. Из них сорок лет накапливаю энергию, чтобы сломаться, и я, but i’m still standing и только традиционно не успеваю ничего. У меня появился новый любимый покупатель в магазине, француз. До этого моими любимыми покупателями были очень камбербетческого вида посольский британец с идеальным русским и чувак из Бурсы, который купил себе церковь, чтобы насолить бывшей. Француз же купил «Чернобыль» Плохия. Вы так хорошо говорите по-русски, сказала я. О, спасибо. Сказал он. Я француз. Но вообще я не знал, что здесь есть русский книжный! Теперь я всегда буду приходить к вам. Знаете, тут недалеко французский дворец. Я в нем живу!