Нас все время пугают, что в Стамбуле осталось воды на сорок дней. Это такие особенные сорок дней, растянувшиеся на сорок лет. При этом, однажды вода в Стамбуле действительно кончится, но неизвестно, не произойдет ли это раньше, чем кончится Стамбул. При этом у меня есть абсолютно рабочий рецепт вызывания дождя: надо объявить марафон. Или полумарафон, или велосипедное ралли, или ещё одно ралли. Сегодня ночью марафон случился с нами в четвертый раз за осень, и это был четвертый раз, когда ночью, наконец, случилась гроза. А днём ничего, бегут. У сына по воскресеньям футбол, так что когда случается марафон, мы бежим поперек марафона. И это довольно весело: играют оркестры, вопят группы поддержки, марафонцы кидают недопитые бутылки с водой и те шлепаются в кусты как тяжёлые перезрелые плоды. И тихо! Мы-то помним, говорит мой друг Сережа Епишев, как тихо было в Стамбуле в 2020-м. Помнишь, отвечаю, не расплескай, потому что не будет такого больше никогда.

Тем временем весь Стамбул обклеен вот такими наклеечками: на вашем кофе детская кровь, а газу обстреливают макдональдс, бургер кинг, карфур, кока-кола и почему-то дисней. удивительно, но мне они попались даже в обычно индеффирентном к массовой истерике бешикташе. сама-то истерика у нас явление постоянное, как байрам, только разжигают обычно где-то ближе к фатиху. В том числе разжигают и в буквальном смысле — закупают доллары, чтобы на камеру сжигать их пачками, и кока-колу, чтобы немедленно вылить. Абсурд этого всего настолько не поддается никакому осознанию, что я затеяла социальный эксперимент: заказываю колу и смотрю, принесут ли, посмотрят ли косо. Пока приносят и не смотрят, приходится пить. Жаль, что все абсурдные действия в мире нельзя превратить в другие абсурдные действия — я бы сделала это своим, так сказать, модус операнди.

Тем временем на этой неделе неожиданно выходит второй сезон сериала "Личность" - лучшего турецкого сериала о старичке-убийце с альцгеймером, за роль которого великий турецкий актер Халук Бильгинер получил заслуженную Эмми. История в первом сезоне была завершена настолько виртуозно, что я даже не представляю, из чего можно слепить второй. Так что подозреваю, что результат будет умеренно ужасен.
Интереснее, что сериал выходит на платформе GAIN вместо диснейплюса, для которого был заказан, потому что летом, ещё до скандала со снятием с показа фильма про Ататюрка, Дисней отменил все свои турецкие проекты и кажется европейские вообще.
Фильм про Ататюрка, между тем, тоже выйдет в прокат на этой неделе - 10 ноября. И он как раз может быть довольно интересным, но у нас ещё Коппола со Скорсезе не смотрены. Но из любопытства собираюсь, конечно

Тем временем опять заезжала Настасья aka Istanbul Art Life — огонь моей души, лучший (*частное мнение) знаток турецкого искусства и человек, научивший меня отличать Геру Бюйкташчиян от Бурчак Бинголь так, что люди иногда правда думают, что я что-то в этом понимаю. Я ее так страстно и упорно всем рекламирую, что когда мы встретились в пятницу в кафе, хозяйки сказали мне, «о, так вот и Она».

Она, к сожалению, уже лет пять живет не в Стамбуле, и я всегда скучаю по ее драматическим рассказам, увлечениям, открытию новых художников и тому, как она притаскивает меня в галерею, но очередную поразившую ее выставку, обычно крошечную и совершенно непонятную, и потом тремя четырьмя словами заставляет увидеть ее тайный чудесный смысл (примерно вот так).

В свой прошлый приезд в августе Настасья помогла мне снова увидеть смысл самого Стамбула: она приехала и восхитилась тем, что город меняется, и это чудесно, потому что то, что не меняется — не живет. А вот убедить меня, что новый Истанбул модерн — это именно то, каким должен быть современный музей, ей пока не слишком удалось, но вот ее соображения. Мне он все еще кажется устроенным так, что архитектура затмевает искусство и оно перестает быть в музее событием, так как зритель не остается с работами наедине, это переживание слишком публично.

В общем, только Настасья может заставить меня бежать с детьми под мышку на встречу с Саркисом или криком «Иди в баню» в самый грустный момент жизни погнать на выставку в хамам Зейрек. У нее есть блог, который она ведет чуть оживленнее, когда в нем прибавляется подписчиков, так что, пожалуйста, давайте подгоним Настасью — вот адресок. А еще иногда она делает в Стамбуле семинары для молодых кураторов или открытые лекции, и это вещь!

По поводу неожиданно наступивших холодов читаю, как турки обсуждают русскую литературу в инстаграме: «В Стамбуле холод как из русского романа. Внезапно чувствую себя Николаевичем, работником железных дорог, который бредет с семью рублями в кармане за водкой и завтраком, покашливая в выцветшие от постоянного курения усы…» «Вы посмотрите, как шикует этот Николаевич, — возмущаются в комментариях. — деньги на водку у него есть!» Другой пишет: «Мы все превратились в Обломова и больше всего боимся сквозняков». Я только не поняла, почему «превратились»: в моем круге я единственная, кто выиграла битву за окно, и так и живу под ним на диване.

Я тем временем провела первый день холодов и последний день школьных каникул наилучшим возможным способом — гуляла с моей любимой подругой Иркой, залетевшей на несколько часов по пути в Лондон, от музея до мезе, маршрут, который мы исправно повторяем раз в пять лет, меняя только мезе и музеи. На пронизывающем ветру прогульщиков, вроде нас, было совсем немного, и мне повезло на каракейском рынке ухватить за недорого полтора килограмма икры черноморской форели. На обед мы залезли в пустой Jash, волшебное армянское место за углом, где днем никогда никого, как будто оно вымерло вместе со стамбульскими армянами, а вечерами не протолкнуться и уже двадцать лет исправно играет один и тот же аккордеонист. Мне нравилось смотреть, как это волшебство медленно запускается: включается свет, музыка, нацепляют парадные лица неизменные официанты. А вечером, когда Ирка уехала, я три часа стояла на кухне, чистила и разбирала икру и думала, уходит ли мое время бессмысленно на кропотливое разглядывание икринок или это единственный момент, когда я в целом могу это время хоть как-то осознать во всей его нелепости: так и прошла жизнь, вот вам и русский роман.

В Турции сегодня отмечали День учителя, праздник который недешево обходится родителям учеников средней школы. Вообще традиция дарить подарки на День учителя идёт, насколько я понимаю, из того прошлого, когда учителя зарплату получали примерно ветками, работа считалась для души, и кормить и одевать учителей, ну как минимум начальных классов, было на совести и ответственности родителей. Сейчас эти учителя зарабатывают побольше нас с вами, но случается всякое. Например, учительница моей дочери в начальной школе просила ей подарков не дарить, а учительница дочери моей подруги в параллельном классе требовала себя кожаное пальто и очень оскорблялась на тех, кто отказывался сдать на него деньги. Но лучшую историю рассказала мне моя подруга Селен:  в классе ее детей  родители скинулись, чтобы подарить каждому из учителей и директору  панно Ататюрка в полный рост с подсветкой, вот как на картинке. И вот я третий день пытаюсь понять, за что.

Дошла до самого унылого нового музея в Турции, чтобы проверить, есть ли там что стоящее, и постараться не охренеть от натюрмортов в процессе. От натюрмортов охреневаешь примерно сразу же, больше всего в музее впечатляют лестницы — и большая рыба, — но кое-что стоящее есть, впрочем, знакомые все имена (фахренисса зейд и супруги эюбоглу). Лучшее как всегда - посетители. Русская семья с двумя детьми, девочка плетется сзади и стонет "ещё одна и я умру", а ироничный папа отвечает: какое прекрасное искусство! я думаю, нам стоит пойти посмотреть прошлый зал ещё раз. Милая улыбчивая британка, которая рядом с каждой стоящей картиной рассказывает своему турецкому спутнику увлекательную историю о турецком искусстве и жизни. Юная турчанка, запирающая перед каждым натюрмортом: Ay, ne güzel. И гвоздь программы строгая русская женщина моих лет с очень волнующимся спутником, которая пришла сюда на свидание, более напоминающее катастрофическое job Interview. Он рассказывает ей, чем занимается, как зарабатывает, она перебивает его строгим: and when your project ends! When it ends. Он то и дело подходит к картинам слишком близко, включая сигнализацию. Она, недовольно: I see, you're very tactile. Wanna touch touch touch.

Друзья, вот вас здесь есть несколько человек — выручите меня, пожалуйста. Скажите, а есть ли среди вас или ваших знакомых семьи с детьми-подростками (12-20), которые уехали из России в Турцию в последние n лет (можно и до войны) и готовы поговорить со мной о том, как их детям тут живется?

Это для "Мемориала", который собирается запускать для подростков курс по советской и постсоветской истории и хочет немного изучить их предварительно. Опрос не бесконечный — по опыту занимает всего полчаса. Но вы меня очень выручите — и заодно поучаствуете в хорошем деле.

Я могу встретиться лично в Стамбуле, угостить кофе и подарить книжки! у меня их много) Либо по зуму, если вы в других городах или далеких районах. Сам опрос занимает примерно полчаса. Конечно, он полностью конфиденциален.

Спасибо! Вдруг!

В Бешикташе отреставрировали половину набережной и там выросла новая птичка — вот такая вариация бешикташного орла. Вообще в Бешикташе есть еще не менее трех орлов — это символ местной футбольной команды — и всякий раз, когда кто-то назначает мне встречу у орла, мы ждем друг друга в разных концах чаршы. Поскольку я приветствую абсурд и только им спасаюсь от общего ужаса жизни, я только за то, чтобы орлов было больше и выглядели бы они, как можно более анекдотично и мы бесконечно бы путались, у каких орлов встречаться, аминь.

Я приехала в Бешикташ по делам, а вышла опять с икрой, потому что оказалось, что как все вы уехали, моим продавцам в рыбной лавке стало некуда ее продавать. Так что они взяли у меня номерок и написывают мне теперь чуть ли не каждый день: есть икра. Завтра придешь? Что за икрой не приехала? У нас есть больше икры!
В итоге все, что у меня есть — это икра. Я работаю эти две недели с перерывом только на сон и вечерние фильмы с детьми — отрабатываю десятидневный отпуск. Не успеваю готовить, и просто ем икру банками. Всегда же говорили нам: бойся своих желаний. Вот я хотела икры и вселенная завалила меня икрой. Но выкуси вселенная, я ни о чем не жалею.

На этой неделе ужасно ношусь и не успела рассказать ни одной веселой истории про благотворительную ярмарку а бомонти, а у меня их миллион. Но завтра я буду здесь, продавать брюлики. Я волонтерю на ярмарке второй год, моя работа в том, чтобы разобрать и потом продать пожертвованные на благотворительность украшения. То есть как украшения: в основном это брюлики, самое занимательное в которых — история их пути до благотворительной распродажи. Но вчера, когда я на скорости раскидала новые пожертвования и разложила свои коробки для продажи, Эва пришла в них порыться и выудила из горы колечек золотое кольцо с сапфиром. Так что приходите проверить , не забыла ли я в куче "один по 30 два по 60" золотых серёжек или цеп. Ну и - танцующие монашки, индийская еда, драки в очередях и историческое здание, сохранившее дух старого многонационального Стамбула. Бесценно.

Сегодня в Стамбуле какая-то невероятная погода, светит солнце, 16 градусов, все зачем-то стало расцветать, хотя зима не кончилась.

А год назад был мороз, я бежала по заморозкам в дашину школу на разговор с директрисой, в метро полетела электростанция и встали все эскалаторы, на улицах никого не было и было еще не до конца понятно, что произошло. Потом я все время думала — как же так совпало, что то землятресение выпало на самую холодную ночь в году, сколько людей погибло в первые часы, когда помощь элементарно не могла пройти по замерзшим дорогам.

В турецких сетях сегодня пишут #мынезабудем. Многие вчера вечером поехали в Хатай, на безмолвное шествие в четыре утра. Но толку-то от нас. Я помню, как год назад мне очень помогали, мы собирали пожертвования, люди паковали и отвозили коробки, я лично купила три палатки на деньги, которые мне передавали знакомые и друзья. И что же — год спустя люди все так же живут в палатках, где их то морозит, то затопляет. Турецкая BBC сегодня посчитала: государство обещало отстроить за год 319 тысяч домов, всего — 650 тысяч. Отстроено 45 тысяч. Где-то с месяц назад, во время очередного затопления, мне звонила вернувшаяся из Адыямана сестра мужа. Рыдала, рассказывая про затопленные палатки, про пустоты на месте домов, где жили друзья и родственники, про ни одного знакомого лица.

Я просто хочу сказать, что никогда в жизни не видела такого горя и не думаю, что оно отражено хоть в каких-то цифрах. В деревнях вокруг Хатая, Мараша, Адыямана погиб каждый третий — я не думаю, что в городах, где оказались стерты целые районы, погибло меньше. Мы все продолжаем жить в тени этого горя, со страхами и чувством беспомощности, которые с тех пор навсегда остались с нами. Но главное, что обнажило это землетрясение — насколько прогнило, провалилось все в этом государстве. Потому что конечно коррупция и государственная безответственность — одна из причин того, что произошло. И все это прекрасно оказалось забыто в пропагандистском угаре. Я сегодня ездила в Фатих к зубному, возвращалась домой по наклейкам «Израиль убийца детей», на площади Таксим, между юртой о полете первого турецкого космонавта (внутри обещают планетарий, а показывают речь Эрдогана) и сгенерированными ИИ видео палестинских детей. И думала, что моя Турция, возможно, полегла навсегда вместе с историческим центром Хатая. Уже сколько месяцев, как я ее больше не нахожу, и кажется, уже и не ищу больше.

Залечь на дно в Султангази!

Провела увлекательный вечер, наблюдая за удивительными приключениями бениных умных часов. Часы были подарком на прошлый новый год от моего брата Гоши — вообще Беня просил денег на чипитосика (так он называет тамагочи), но я сумела его убедить, что тамагочи в итоге может помереть и Беня будет очень плакать, и уговорила потратить деньги на полезное. Часы умели сообщать, по какой именно траектории Беня играл в футбол после школы во дворе, или звонить мне со срочными новостями, например, что у Бени зуб выпал («красивенький!»), а еще красиво изображали его как бородатого усатого мужика, потому что я что-то напутала с настройками.

Ну короче, ничего больше с часов нельзя будет сообщить, потому что Бенёк шел домой, присел на пенёк, и судя по gps-трекеру, так их на пеньке и оставил. Час спустя часы ойкнули и сообщили, что их куда-то уносят. Тут мы сообразили, что часов нет — приложение сообщало, что часы отправились за баклавой на Таксим. Пока часы сидели в баклавашной, мы пытались им дозвониться и надеялись, что их просто нашел какой-то турист и скоро он наестся баклавы и отдаст нам их обратно. Но нет — прошло полчаса, часы ойкнули еще раз и отправились далеко-далеко. Сначала их долго везли на метро, потом долго трясли на автобусе, потом еще полчасика подержали в спортзале, а потом, отправив сигнал СОС в семейную группу и звякнув мне напоследок, часы отключились навсегда где-то в Кемербургазе между автозаправкой и религиозной школой имени Эрдогана.

И чем дальше удалялись от меня часы, тем сильнее я ловила себя на сочувствии к несчастному балбесу, который тащит их через весь Стамбул, чтобы, вернее всего, никогда ими потом не воспользоваться. То есть часики, конечно, надо было вернуть, но от жизни между имам хатипом имени Эрдогана, автозаправкой и баклавашной я готова откупиться любыми часами. Так чипитосик в нашем доме погиб, еще не родившись, а я научилась ценить свои привилегии!

В Турции выборы называют праздник демократии — и это, кстати, именно так и ощущается. В Джихангире на участок выползает все местные богачи и потомственные стамбульчане в жемчугах и шелках, я никогда в Турции не видела столько красиво одетых людей в одном месте. Я пошла с утра, чтобы не стоять в очереди, и в итоге немного запуталась в бюллетенях и теперь буду считать, что во всем плохом виновата лично.  Но я так же отвыкла от свободных выборов, как от того, чтобы писать в этот канал. Всего две недели назад  мы с Бенцом пытались проголосовать против Путина: очередь тянулась почти до Галатской башни, наша грузинская подруга Мариам неторопливо жгла напротив консульства свой российский паспорт, а ее устало и столь же неторопливо окружала полиция, Беня страшно переживал, что скоро начнут бить дубинками и потребовал уйти, пока не началась паническая атака. Ну а сейчас настроение праздничные: все улыбаются и обещают, что уж в этом году мы не загрустим. Хозяин моей любимой чайной Метин притащил трёхнедельного младенца и всем его, сияя, показывает: вот, говори, вам что-то хорошее в новом году.

Сижу в страннейшем из мест, в которых я успела побывать сегодня, на тренировочном стадионе Бешикташа, в каждом углу которого бегают какие-то дети, и один из них мой сын. В кафетерии на трибуне хочется попросить пивка, хотя я точно знаю, что его здесь не водится, разносят спитый чай, стадион в низине постепенно затягивает туманом и к каждому удару мяча призывают Аллаха с трибун страстно болеющие родители.

Ровно ради странного я в свое время и оказалась в Стамбуле, но никогда не знала, что концентрация его в моей жизни будет настолько высока. Например, я теперь подрабатываю присяжным переводчиком. Я всегда думала, что для этого надо долго учиться в турецких университетах, сдавать какие-то хитроумные экзамены, но оказалось, что надо просто подтвердить знание иностранного языка дипломом и — сюрприз — произнести присягу в присутствие двух свидетелей. Теперь мое утро частенько начинается с чужих историй: кто продает и покупает квартиры, кто тащит весь свой скарб в Сингапур, кто открывает бизнес в Пендике. Весь прошлый месяц после нотариуса я бежала к монашкам в бомонти, где раскладывала с Таней брюлики по коробочкам: единственная золотая цепочка из пожертвований случайно нашлась на полу под кучей коробок с пластиковыми бусами. А потом снова бежала — вести онлайн-курс, давать интервью, брать интервью. И, потом дальше — в книжный "Полторы комнаты", где я с конца января работаю куратором, и где каждый шаг кажется напоминанием о сотнях идей и планов, которые мне никогда не довершить.

Я недолюбливаю Бродского, два года после начала полномасштабной войны сидела без работы и все эти два года избегала общения с соотечественниками. В первую очередь, потому что сил моих больше нет терять людей — те, которым я отдаю часть сердца, уезжают куда-то дальше, в красивое, а я остаюсь в своем странном третьем мире бесконечно тосковать. Тем символичнее, что теперь я работаю Чебурашкой у портрета Бродского и строю дом друзей. Как бы я ни любила продавать книжки — и как бы ни хотела, чтобы их больше покупали, — лично я в первую очередь занимаюсь тем, что хожу с фонарем и бесконечно ищу людей, и бесконечно радуюсь, когда нахожу. Пока все это живо, можно позволить себе картинки и разговоры, и я мечтаю только о том, чтобы мы все успели встретиться пока живы и тут. И чем больше кругом горя и отчаяния, тем это желание сильнее.