Поздно, конечно, писать это здесь уже, но у меня должно быть немало друзей-журналистов, и вообще устала объяснять это в личке, объясняю здесь:

цифры, которые появляются сейчас во всех русских медиа — это не официальные цифры ЦИКа. Это цифры, которые получают агентства от ЦИКа (или от своих источников) и трактуют их по-своему.

Поэтому разные агентства дают разный результат. В государственных медиа — и, к сожалению, во всех русскоязычных независимых медиа, типа медуза, радио свобода, этс — дается результат агентства Анадолу, это государственное агентство. Согласно агентству АНКА, 50% не набирают оба кандидата. Я в итоге смотрю, например, более независимый Fox, который транслирует два агентства.

Говорят, что на участках, где Эрдоган проигрывает, голоса заставляют пересчитывать до изнеможения. У меня на одном таком участке сидит подруга, и я знаю, как ей не хочется торчать там до утра (это как вызов в суд присяжных — отказываться нельзя, подсудное дело). То есть нас берут на изнеможение немного, и комиссии тем более.

Чем оппозиционнее район, тем дольше там считают голоса. Окончательных цифр по большим городам нет! Вообще окончательных цифр нет, ЦИК как в рот воды набрал. Сейчас похоже на второй тур.

Блин, не могу молчать — это такая Турция. слоган кампании Кылычдароглу: обещаю тебе, снова придет весна! (Sana Söz! Yine Baharlar Gelecek!). Оказалось, что соседка снизу специально назвала щенка Весна (Бахар), чтобы сейчас выйти в сад и громко звать его: Бахар, ты где? Бахар, приди!

А соседка напротив вышла с перформансом: покажись на балконе, если ты голосовал за Эрдогана. Не там она ищет, не там.

В последние несколько недель мы с Таней волонтёрим в католическом доме престарелых в Бомонти — разбираем горы бижутерии, накопившиеся за несколько лет пожертвований и 3 июня будем продавать их на летней благотворительной ярмарке, также известной как Bomonti Kermes. Там до нас уже порылась ушлая женщина Айше, поэтому из десятка коробок и мешочков на нас не выпало ни единой золотой брошки. Но эта история совсем про другое — про личную память, про то, как и кого в этот город только не заносило; как быстро устаревают ценности и моды; как тяжелые бусы, шляпки, украшенные цветными камнями и перьями, гигантские клипсы превращаются из объектов всеобщего желания в нелепые приметы навсегда ушедшего времени, а потом снова становятся желанны.

Был такой легендарный стамбульский магазин в Чукурджуме — the Works. Objects of Desire, — который придумал и держал несколько десятилетий писатель и исследователь города А. Караджа Борар. Он потомственный стамбулец из Кузгунджука, их в городе так мало осталось, что это уже почти профессия. Борар собирал вещи, которые когда-то были ценны, и выставлял их в наиболее причудливую коллекцию странностей. Cтрашно было даже дотронуться до чего-то: недовольный хозяин ходил за тобой коршуном и наотрез запрещал фотографировать или трогать предметы.

Как он с таким подходом что-то еще и зарабатывал, оставалось для меня загадкой. Ему подсобил Орхан Памук, доверив создание Музея Невинности — весь этот музей собран из коллекции the Works (и я честно подозреваю, что в целом вдохновлен его идеей). Когда где-то году в 2018 хозяин разрешил мне фотографировать внутри, я сразу заподозрила неладное и была права: через несколько месяцев магазин закрылся. Что-то там он до сих пор продаёт в соцсетях (причем, в разных — разное), и меня радует сама разрозненность этих вещей: игрушечный биллиард, фетровые шляпы, коробка из-под мыла, плакат с Гагариным и бесконечное количество разнообразных соблазнительных теток турецкого народного творчества, как вот эта крылатая Фрида ниже.

За годы жизни в Стамбуле я научилась любить старое. В детстве я была окружена старыми вещами и идеями, и они меня раздражали. В бабушкином доме дореволюционной была чуть ли не половина мебели, кузнецовский фарфор, с которого не разрешалось есть, секретер с сотней ящичков, которые нельзя было трогать, набор игрушечных индейцев от еврейской тети из Мексики, в которые нельзя было играть. Может, и хорошо, что я все это не любила, потому что когда отец всё это, наконец, унаследовал, он разбазарил их с какой-то отчаянной ненавистью и мне было почти не больно. Для маленькой меня груз семейной памяти казался невыносимо тяжелым.

Поэтому и в Стамбул я уезжала с одним чемоданом, до сих пор скучаю разве что по некоторым книгам. Но при этом я обожаю шастать в Бомонти и рыться в их сокровищах. Я могла бы скупить там все, но до кермеса это не поощряется, поэтому я подцепляю поштучно: шелковый халат из Бейрута 70-х, китайская помада в расписной коробочке, американская брошка в форме летящего гуся из отполированного до гладкости дерева. Мне нравится думать, что себя можно составить как пазл из выбранных лично кусочков, а не таскать за собой как груз. Мне в целом кажется, что сам Стамбул тоже про это, про то, что идентичность можно выбрать, а себя самого — придумать, если только найти, из чего.

Ночью покупала рыбу на базаре в Каракее — у дружочка моего Йылмаза, который еще до пандемии откладывал мне икру, а потом приехало столько русских, что я не выдержала конкуренции, а икра подорожала в четыре раза.

Сошлись на окуне. Какого, говорит, вам? Я говорю — давайте гляну, у какого из них ещё свет в глазах не погас. — О, — оживается чувак за стойкой. — такой свет называется fer. Знаете, как когда жизнь ещё светится изнутри. Есть ещё имя, Ayfer — это как внутренний свет луны.

Красиво, говорю. Мне для духовки.

— Смотрите, я почистил вам его целым. Такое называется yekpare — это очень красивое слово, ненарушенная целостность.

А вы не учитель турецкого, говорю? А то наш лучший старьевщик в Чукурджуме — учитель истории, например, не получивший распределения в школу.

— Нет, говорит, я просто люблю турецкий язык. Смотрите, скажу вам ещё одно слово с персидскими корнями — çār, четыре. Думаете, вы не используете его? А как же Чарши, рынок? Или чаршаф, простыня. А ещё чардак, знаете — то, что под крышей. Это всё от четырех углов.

Я (радостно): знаю чердак!

Продавец (еще более радостно): тогда я сейчас скажу вам поговорку, и если вы ее поймете, то у вас высший уровень турецкого.

Я (не понимаю поговорку).

И у меня точно не высший уровень турецкого.

Но последние несколько дней я снова хожу по Стамбулу и поражаюсь плотности жизни на квадратный метр. Вот я семь лет жила в Султанахмете и меня это бесило. А теперь я знаю в нем каждый угол — где повернуть, чтобы увидеть мозаику или тайную мечеть, или византийскую церковь в полуподвале, как купить катану и Плейстейшн за полцены в таможенном магазине, где в парикмахерской, открытой студентами стамбульского университета, самые лучше цены, где самая тихая библиотека, а где — самая красивая, и с кем поговорить, когда хочется урока турецкого. И рыбы.

Кто такие турки и как их понимать — через 10 турецких слов узнаем о главных явлениях и понятиях турецкой культуры. В чем разница между мужской и женской честью (намус)? Как радость от долгожданной встречи может стать проявлением неуважения? Как кайфуют (!) турецкие мужчины и что такое кокореч, который в 2000-м едва не запретил Евросоюз (а защищали его песней!)?

Обо всем этом в аудио рассказывает переводчица Марина Букулова — слушайте новый выпуск рубрики «Слова культур» по подписке у нас на сайте и в «Радио Arzamas».

Сын мой Беня неделю был в футбольном лагере, и это были дни тишины. Первый день он рыдал, и поэтому все остальные спал у тренера на руках. И я подумала, что Турция — конечно, на самом деле, невероятно невинная страна. Мне вот приходится тяжеловато с доверием иногда. Был у нас знакомый дедушка, который обращался к трехмесячной Даше: это кто у нас такой секси. И когда я попросила его так не делать, ужасно обиделся. И я даже завидовала немного — ну вот правда же люди ничего не имеют в виду. Как им это удаётся?

А на этой неделе мое доверие прошло испытание покрепче. Дело в том, что Бенец с тех пор, как он стал одержим футболом, каждый вечер пинает мяч у нас в гостиной. И всякий раз, когда он колотит об стеночку, мы добрым словом поминаем наших соседей снизу, двух славных молодых парней. До них снизу жил сумасшедший Метин, хозяин багетной мастерской за углом — он все время жаловался на шум, напивался и кидал свою маму об холодильник. Тогда мы с соседкой напротив выходили на балконы и очень громко разговаривали, чтобы показать, что мы все слышим. Потому что именно так в Турции разбираются с домашним насилием: напоминают, что перед соседями неудобно.

Но потом Метин съехал, мы вздохнули с облегчением, а вместо него въехали два очень юных мальчика. И всякий раз, когда Беня рассекал дома на самокате или устраивал день рождения или футбольный чемпионат и мы ходили извиняться, улыбались и говорили: ничего, он же ребенок. Однажды я поразилась слишком громко: ну погодите, говорю, не может же быть, чтобы вас совсем не беспокоило? Сосед напрягся: а что, вы хотите, чтобы меня беспокоило?

В общем, мы решили, что наши соседи святые, и Беня купил им подарок — два йогурта данон, — и отнес на день соседа (последняя пятница мая, мы гуглили). Тогда они тоже купили ему подарок, маленькую игру, и позвали его в гости. В воскресенье в 12 Беня ушел в гости — он помылся, начистил зубы, надел свой лучший костюм — и вернулся в девять. Весь день они играли в настольные игры, пинали мяч, готовили и смотрели мультики. А на следующий день один из соседей позвал Бенца на скалолазание, в центр, где он раньше работал. Беня ждал его в окне, я уехала на острова, а сосед сводил моего сына в Левент, два часа там развлекал, потом привел домой, приготовил болоньезе, позвал Дашку и до 11 с моими детьми смотрел «Рататуй». А потом еще привел их сами и извинился, что они слишком задержались. Извинился!

А еще оказалось, что по профессии они футбольные комментаторы — и одного буквально только что взяли работать на стадион Бешикташ. Так что Беня очень рассчитывает на продолжение традиции «возьми сына соседа на работу». А я просто до сих пор не могу перестать поражаться, что бывает такое.

Вот так молчишь-молчишь, а потом стоишь одна в полупустом телеграмме, но у меня, признаюсь, было сразу две уважительные причины для молчания: 1) меня достала эта турецкая жизни, особенно Стамбул, окончательно превратившийся в Москву 2014 2) я болела.

Но Турция — особенно Стамбул — конечно, не то место, что даст тебе так просто себя ненавидеть. Чем хуже ты себя чувствуешь, тем активнее город тебя спасает. Друзья, знакомые и родственники рвутся тебе что-то наготовить, посидеть у постели, свозить к врачу. Но я больше всего люблю все-таки вот это: когда после года, если не двух отсутствия приходишь за хамсой к Эрдалу уста на Галатасарайский рынок, и рвешься там куда-то после чая, а он качает головой и усаживает тебя обратно: куда же ты, дочка, спешишь, сиди, не чужая, «Yabancı değilsin».

Прямо сейчас, Стамбул для меня опять стал точкой эскапизма. И не потому, что несмотря на адскую новостную повестку, облавы на иностранцев, военные операции на Востоке, дико возросшие цифры убийств и нападений, мафиозные разборки в центре Джихангира и свихнувшийся принтер (сегодня или завтра увижу, как выглядит воплощение одного из самых тупых новых законов, запрет продавцам на рынках зазывать покупателей), здесь открывается музей котиков, проходит фестиваль джаза, и кукол, и танца, и три новые библиотеки, и новые кофейни в старых церквях. А в первую очередь потому, что вот все плохо, ты выползла на паром, пришел разносчик, смотрит на тебя озабоченно и говорит: что-то ты нехороша, дочка. Держи чаечек. Ну и тост, заодно. Никуда от такого не убежишь. Yabancı değilsin.

Ну что же, давайте попробуем еще раз.

Пять лет назад, когда я переехала в Джихангир, у меня по улицам кто только не ходил: молочник, разносчик артишоков, звучный разносчик симитов утром, потише — вечером, два разносчика бозы, вкусной и невкусной, цыганский оркестр, дедушка Мехмет с грузовиком фруктов и телега с дынями, запряженная мирно звякающей лошадкой. Ну и одеяла там всякие по мелочи.

Теперь от этого остался один усталый разносчик симитов и мальчик с аккордеоном, который всегда проходит в районе часа, и поет Белла Чао, не зная слов: каратата, паратата, о Белла чао, Белла чао, Белла чао. Звучит это совершенно чудовищно. Когда заканчивается каратата, начинается бесаме мучо — примерно на той же бравурной ноте, примерно тем же ритмом, и, конечно, с карататой вместо слов, так что две песни понемногу смешиваются в одно: бесаме, бесаме мучо, каратата, паратата.

Но иногда он замолкает, и тогда я не могу не заметить, что музыка немедленно начинает цеплять меня. И напоминает — нет, все-таки, ничего лучше молчания, особенно когда не знаешь или не можешь найти слов.

Поскольку всем нам не хватает хороших новостей, то вот очень интересная подробная статья о том, как в Польше на этих выходных случилось то, что не случилось в Турции в мае. (понятно, что все сложнее, но я продолжаю верить, что работает объединяющая риторика, и именно она привела к победе Имамоглу четыре года назад, а разъединяющая пугает)

Тем временем в Турции сделали обязательными молельные комнаты в садиках и начальных школах и ввели дополнительный час Корана в неделю. На моих детей это произвело пока обратный эффект. А то в первом классе, например, Беня говорил мне: «Мама, я тебя люблю, но очень на тебя сержусь, потому что ты Аллаха не любишь». А тут, спасибо государству, все претензии с меня сняты автоматически, потому что список пейгамберов не прочитан даже наполовину, а все уже очень утомились. Я сразу вспоминаю, как мой муж и его друзья бросили ходить в мечеть, потому что имам читал им там именные проповеди. Стоит зайти, объясняли они, и он сразу: «пьянство грех, прелюбодеяние грех». И прямо в глаза тебе смотрит.

Я довольно сильно охренела от событий последних двух недель, и это нормально. Но одновременно поняла, как сильно утешает меня город, и возможность просто выйти из дома и новостей. На прошлой неделе потащила своих на гаражную распродажу в Terra Santa. Францисканский монастырь стоял здесь с 1670 года; его, понятное дело, несколько раз перестраивали, и вид снизу на российское посольство его сегодня не красит. Но внезапно его действительно прилично отрестарировали, и летом здесь открылся просторный тихий рай с чаем по пять лир. Иногда в раю происходят фестивали — цветочков, например, или вот барахла — но нет ничего ценнее, чем просто щупать там балки, двери, стулья, камни.

Я поняла, говорит Таня, как просто здесь насытиться. И это правда: пощупали балки, купили на распродаже духи по 50 лир, посмотрели выставку фотографии в Tophane-i-Amire, съели гамбургер в Tophane Mekan, и можно обратно в бункер. Вот кстати, еще одна тень старого мира: когда-то на месте Tophane Mekanбыл французский приют, потом гипсовая мастерская, потом кафе Zanaat, потом его закрыли, все его оплакали, и вдруг — огромный сад с муниципальным кафе, и жалко только огородов и куриц, которые раньше открывались взгляду с балкончика.

Как странно, думаю я, насколько утешительными для меня становятся все эти осколки истории. Как будто прогулка дает мне возможность выйти из настоящего момента, всегда довольно-таки ужасного, в тот, где все стало прошлым, и ничего, кроме камней, уже не имеет значения. Недавно ходила проверить еще одно дитя реставрации — кинотеатр Beyoğlu sineması, который тоже уже успели закрыть, оплакать, а в октябре его внезапно открыли, отрестарированный, и показывают турецкое кино и «Дамбо» по выходным. Там так тихо, что старушки, сидевшие в кафе, разом замолчали и повернули головы в мою сторону. И я подумала, что каждому нужны свои убежища, и слава богу, у меня моих штук примерно сто.

На выходных сходили в новооткрытый в Бешикташе музей кошек, восхитильно криповый! Это на самом деле музей игрушки с прицелом на все кошачье — то есть там есть и тоторо, и отличный зал старинных ноевых ковчегов, и британский футбол из трубочек середины прошлого века. На входе непередаваемо пахнет кошачьей мочой, экспонаты разбросаны в некотором хаосе, из персонала — только веселая охранница, и уж конечно никакого мерчендайза, хотя казалось бы, зато есть игровая площадка в виде ноевого ковчега, по которому дети могут бегать, но только в одну сторону, потому что с другой он недостроен и можно упасть! Зато бесплатно, дико и довольно весело, приду еще

В моей районной кофейне по утрам заседает одна из главных местных суперзвёзд - Теоман. У него свой столик, на улице в уголке, и меня глубоко восхищает, что он часто оказывается там ещё раньше меня, часов так в восемь. Но хотя он напускает неприступный вид и иногда приходит с ноутбуком (пишет мемуар, отрывки из которого можно читать в Инстаграме, довольно занимательный), посидеть одному ему не удается почти никогда. Вокруг него постепенно образовался кружок женщин — не безумных юных поклонниц, а местных дам моего почетного возраста, которые рассказывают ему о своих печалях, школьных учителях, нерадивых родственниках, районных сплетнях. Прямо сейчас Теоман, хихикая, записывает аудио сообщения в вотсап их взрослым детям: "Аслан, я Теоман. Я хочу тебе сказать, что знаю и понимаю, что ты любишь играть в компьютерные игры и уважаю твой выбор. Но не забывай и о учебе". И мне запиши, и мне, говорят дамы, и всем ужасно весело.

Нас все время пугают, что в Стамбуле осталось воды на сорок дней. Это такие особенные сорок дней, растянувшиеся на сорок лет. При этом, однажды вода в Стамбуле действительно кончится, но неизвестно, не произойдет ли это раньше, чем кончится Стамбул. При этом у меня есть абсолютно рабочий рецепт вызывания дождя: надо объявить марафон. Или полумарафон, или велосипедное ралли, или ещё одно ралли. Сегодня ночью марафон случился с нами в четвертый раз за осень, и это был четвертый раз, когда ночью, наконец, случилась гроза. А днём ничего, бегут. У сына по воскресеньям футбол, так что когда случается марафон, мы бежим поперек марафона. И это довольно весело: играют оркестры, вопят группы поддержки, марафонцы кидают недопитые бутылки с водой и те шлепаются в кусты как тяжёлые перезрелые плоды. И тихо! Мы-то помним, говорит мой друг Сережа Епишев, как тихо было в Стамбуле в 2020-м. Помнишь, отвечаю, не расплескай, потому что не будет такого больше никогда.

Тем временем весь Стамбул обклеен вот такими наклеечками: на вашем кофе детская кровь, а газу обстреливают макдональдс, бургер кинг, карфур, кока-кола и почему-то дисней. удивительно, но мне они попались даже в обычно индеффирентном к массовой истерике бешикташе. сама-то истерика у нас явление постоянное, как байрам, только разжигают обычно где-то ближе к фатиху. В том числе разжигают и в буквальном смысле — закупают доллары, чтобы на камеру сжигать их пачками, и кока-колу, чтобы немедленно вылить. Абсурд этого всего настолько не поддается никакому осознанию, что я затеяла социальный эксперимент: заказываю колу и смотрю, принесут ли, посмотрят ли косо. Пока приносят и не смотрят, приходится пить. Жаль, что все абсурдные действия в мире нельзя превратить в другие абсурдные действия — я бы сделала это своим, так сказать, модус операнди.

Тем временем на этой неделе неожиданно выходит второй сезон сериала "Личность" - лучшего турецкого сериала о старичке-убийце с альцгеймером, за роль которого великий турецкий актер Халук Бильгинер получил заслуженную Эмми. История в первом сезоне была завершена настолько виртуозно, что я даже не представляю, из чего можно слепить второй. Так что подозреваю, что результат будет умеренно ужасен.
Интереснее, что сериал выходит на платформе GAIN вместо диснейплюса, для которого был заказан, потому что летом, ещё до скандала со снятием с показа фильма про Ататюрка, Дисней отменил все свои турецкие проекты и кажется европейские вообще.
Фильм про Ататюрка, между тем, тоже выйдет в прокат на этой неделе - 10 ноября. И он как раз может быть довольно интересным, но у нас ещё Коппола со Скорсезе не смотрены. Но из любопытства собираюсь, конечно

Тем временем опять заезжала Настасья aka Istanbul Art Life — огонь моей души, лучший (*частное мнение) знаток турецкого искусства и человек, научивший меня отличать Геру Бюйкташчиян от Бурчак Бинголь так, что люди иногда правда думают, что я что-то в этом понимаю. Я ее так страстно и упорно всем рекламирую, что когда мы встретились в пятницу в кафе, хозяйки сказали мне, «о, так вот и Она».

Она, к сожалению, уже лет пять живет не в Стамбуле, и я всегда скучаю по ее драматическим рассказам, увлечениям, открытию новых художников и тому, как она притаскивает меня в галерею, но очередную поразившую ее выставку, обычно крошечную и совершенно непонятную, и потом тремя четырьмя словами заставляет увидеть ее тайный чудесный смысл (примерно вот так).

В свой прошлый приезд в августе Настасья помогла мне снова увидеть смысл самого Стамбула: она приехала и восхитилась тем, что город меняется, и это чудесно, потому что то, что не меняется — не живет. А вот убедить меня, что новый Истанбул модерн — это именно то, каким должен быть современный музей, ей пока не слишком удалось, но вот ее соображения. Мне он все еще кажется устроенным так, что архитектура затмевает искусство и оно перестает быть в музее событием, так как зритель не остается с работами наедине, это переживание слишком публично.

В общем, только Настасья может заставить меня бежать с детьми под мышку на встречу с Саркисом или криком «Иди в баню» в самый грустный момент жизни погнать на выставку в хамам Зейрек. У нее есть блог, который она ведет чуть оживленнее, когда в нем прибавляется подписчиков, так что, пожалуйста, давайте подгоним Настасью — вот адресок. А еще иногда она делает в Стамбуле семинары для молодых кураторов или открытые лекции, и это вещь!

По поводу неожиданно наступивших холодов читаю, как турки обсуждают русскую литературу в инстаграме: «В Стамбуле холод как из русского романа. Внезапно чувствую себя Николаевичем, работником железных дорог, который бредет с семью рублями в кармане за водкой и завтраком, покашливая в выцветшие от постоянного курения усы…» «Вы посмотрите, как шикует этот Николаевич, — возмущаются в комментариях. — деньги на водку у него есть!» Другой пишет: «Мы все превратились в Обломова и больше всего боимся сквозняков». Я только не поняла, почему «превратились»: в моем круге я единственная, кто выиграла битву за окно, и так и живу под ним на диване.

Я тем временем провела первый день холодов и последний день школьных каникул наилучшим возможным способом — гуляла с моей любимой подругой Иркой, залетевшей на несколько часов по пути в Лондон, от музея до мезе, маршрут, который мы исправно повторяем раз в пять лет, меняя только мезе и музеи. На пронизывающем ветру прогульщиков, вроде нас, было совсем немного, и мне повезло на каракейском рынке ухватить за недорого полтора килограмма икры черноморской форели. На обед мы залезли в пустой Jash, волшебное армянское место за углом, где днем никогда никого, как будто оно вымерло вместе со стамбульскими армянами, а вечерами не протолкнуться и уже двадцать лет исправно играет один и тот же аккордеонист. Мне нравилось смотреть, как это волшебство медленно запускается: включается свет, музыка, нацепляют парадные лица неизменные официанты. А вечером, когда Ирка уехала, я три часа стояла на кухне, чистила и разбирала икру и думала, уходит ли мое время бессмысленно на кропотливое разглядывание икринок или это единственный момент, когда я в целом могу это время хоть как-то осознать во всей его нелепости: так и прошла жизнь, вот вам и русский роман.

В Турции сегодня отмечали День учителя, праздник который недешево обходится родителям учеников средней школы. Вообще традиция дарить подарки на День учителя идёт, насколько я понимаю, из того прошлого, когда учителя зарплату получали примерно ветками, работа считалась для души, и кормить и одевать учителей, ну как минимум начальных классов, было на совести и ответственности родителей. Сейчас эти учителя зарабатывают побольше нас с вами, но случается всякое. Например, учительница моей дочери в начальной школе просила ей подарков не дарить, а учительница дочери моей подруги в параллельном классе требовала себя кожаное пальто и очень оскорблялась на тех, кто отказывался сдать на него деньги. Но лучшую историю рассказала мне моя подруга Селен:  в классе ее детей  родители скинулись, чтобы подарить каждому из учителей и директору  панно Ататюрка в полный рост с подсветкой, вот как на картинке. И вот я третий день пытаюсь понять, за что.