Casa Botter — возможно, первый образец стамбульского арт нуво, работы Раймондо д’Аронко, ещё и чудом сохранившийся — многим строениям архитектора повезло гораздо меньше (вспомним каракёйскую мечеть, которая утонула). Д’Аронко прибыл из Италии придворным архитектором султана Абдульхамида, и после большого землятресения 1894 года, сильно потрепавшего сегодняшний Бейоглу, очень старался перепридумать город красиво.

Casa Botter, построенная для придворного портного Жана Боттера, образец как раз такой исключительной красоты: жизнь должна была быть прекрасна и снаружи, в манящем высоком силуэте, и внутри, в манящих магазинах и атолье. А ещё это было первое здание, сочетавшее жилые помещения с атолье, и первый стамбульский модный дом.

Справедливости ради, мы так и не поняли, что именно в нём откроется теперь, но точно будут какие-то атолье и выставка с многозначительным названием «Мечты и истины». Главное, что леса уже сняли и вид этого здания не в том плачевном состоянии, в котором оно было эти годы, успокаивает сердце.

Рассказали, что турки побогаче покупают себе билеты на день выборов, чтобы, проголосовав с утра, в тот же день улететь из страны. На всякий — боятся, в первую очередь, кровавой бани, которой может закончиться делёжка власти, надеются пересидеть.

Рассказали, что юного соседа моей подруги избила толпа в Фатихе за то, что вышел покурить в Рамадан, не соблюдая пост. Я сразу вспомнила, как когда я ещё водила детей в садик в Чапе, ко мне присоединилась Лена, мы купили бутылку пива Marmara (оно совсем как Жигулевское, восхищалась Лена) и распили его на детской площадке. В Рамадан. Правда в уголке из-под полы, но моя турецкая подруга, профессорка политологии Стамбульского университета, была глубоко шокирована. И надо сказать, сейчас бы я это не повторила, но на пиво мармара до сих пор смотрю с нежностью. И никак не могу к этому привыкнуть — что в Фатихе днем в Рамадан нельзя сигарету, а в Бешикташе можно пивка.

Рассказали, что в Турции уже несколько месяцев нет новых машин на продажу, люди стоят в очереди с января. Все ждут, что лира упадёт после выборов и стараются ничего не продавать, и квартир не сдавать и вообще ничего не делать.

Рассказывают, что дети моих подруг приходят и спрашивают: «Мама, а мы теперь бедные?» Что не только меня достало считать каждую копейку. Сибель рассказывает, как гуляет с родителями, приехавшими из Германии, и старается отвернуться, когда приносят счет. Что все мы в последний раз так жили 90-е — это когда радуешься, что можешь позволить себе сегодня Макдак.

Подруга моя Гюльчин говорит: но тебе же должно быть проще, ты же из России и всё видела. Понимаешь, отвечаю, ровно потому, что я из России, я точно знаю, что лучше почти никогда не становится, а хуже становится всегда. Нет, уверенно говорит Гюльчин. Не может быть так, что всё время только хуже. Лучше станет обязательно. Если не небо в алмазах, то Бодрум на каникулы — что-то светит нам еще впереди.

И я вдруг поняла, что всерьез боюсь не дождаться. То есть можно, конечно, всё бросить и побежать куда-то ещё, и очень хочется иногда покинуть это вечно тонущее судно, но вдруг оно станет действительно лучше, а ты десять лет терпел и только чуточку недотянул? Вдруг?

Я тут немного слишком разболелась и пошла к семейному врачу.

Вместо привычного ироничного балканца Хакана, высокого и худого, у нас теперь новый молодой доктор, пухлый и пугливый Кубилай. На кушетке у Кубилая лежит огромный уличный кот, потерявший хвост в уличных боях, злобно смотрит одним глазом и всех терроризирует.

Вы с ним осторожнее, испуганно говорит Кубилай. Он кусается.

Не очень-то хотелось. У меня с котами как с детьми — спасибо, своих два, все понимаю, как-нибудь обойдусь.

Доктор Кубилай назначил мне сдать кровь, потому что в турецких приёмных, где врачу лучше не приближаться к пациентке без письменного разрешения мужа, а еще лучше присутствия мамочки, с этими пациентками больше ничего и не сделать.

Через два дня я вернулась за результатами. Серый кот, спрыгнув с кушетки, тут же согнал меня с места и свернулся на нем калачиком.

Я бы его погладил, говорит Кубилай. Но он кусается. Вот, возьмите мой стул. Я тут с краешку.

Оказалось, у меня средней тяжести анемия. Выглядит так, говорит Кубилай, как будто вы регулярно теряете очень много крови.

Да, говорю, бывает такая штука у женщин. Называется месячные.

Нет, говорит Кубилай, еще больше крови. Выглядит так, как будто у вас внутри есть дырочка и туда утекает кровь.

Где-где, говорю, у меня дырочка? А нельзя ли ее найти как-нибудь.

Так просто ее не найдешь, вздыхает Кубилай. Вернее всего, она очень маленькая. УЗИ ее не покажет. Нужна колоноскопия, эндоскопия — вы же этого не хотите, правда? Давайте сначала попробуем подлечить вас. И если уровень эритроцитов вырастет — то значит ваша дырочка как-нибудь и сама может зарасти. А если нет — будем ее искать.

И вот я хочу сказать, что уже несколько месяцев живу почти без сил, с постоянными головокружениями, падая поспать по несколько раз на дню и дети поддерживают меня с двух сторон, как старушку, когда мы спускаемся с лестницы, чтобы я с нее не упала. А оказывается, во мне просто дырка. И хорошая новость в том, что доктор Кубилай считает, что она может зарасти. Но мне кажется, что это послевоенная дырка есть во многих их нас, и что-то никак она не зарастает. Впрочем в моих личных бедах, кажется, не меньше виноват тот, кто так наигрался с турецкой экономикой, что я больше не могу позволить себе вина и мяса. На всякий случай, немалое число моих турецких знакомых считает, что это масоны.

Чувствую ответственность перед сотней людей, которые зачем-то призвал ко мне Кашин на обещание, что я буду рассказывать о турецких выборах. Я не рассказываю здесь про выборы! да и про политику стараюсь не болтать. В том числе и потому, что не мое это дело, хотя это и очень забавно: например, смотреть, как кандидаты за оставшиеся 20 дней пытаются на опережение выполнять предвыборные обещания друг друга.

Но главное, что я хочу ещё немного пожить в этой стране, а с её новыми законами о клевете и прочем лжесвидетельствовании здесь лучше никогда не открывать рот. Если уж поп-звездам прилетают сроки, то что уж говорить про нас, маленьких женщинах с большой анемией. Короче, тюрьма и депортационный центр — это не просто слова. Даже если по рассказам местных интеллектуалов там выдают пять книг в день и кормят норм.

Из каналов, которые рассказывают именно про выборы, мой любимый — вот этот, и я очень рекомендую всем, кто пришел ко мне за политикой, перетекать туда. Именно оттуда, например, очевидно, что главная драма выборов — это как проголосует оппозиционный и ненавидящий власть Хатай, если там отказались перед выборами открывать аэропорт. Ну и про здоровьишко Эрдогана там тоже можно почитать. И про то, что на самом деле возможный триумф оппозиции не изменит в Турции буквально ничего — ни отношений с Россией, ни глубоко коррупционных схем по застройке и продаже буквально любого клочка земли.

В турецкой политике, как почти в любой другой, нет хороших и плохих, и максимальная перемена, на которую могу надеяться и рассчитывать лично я — это что снизят акцизы на алкоголь и уберут парочку репрессивных законов о той же клевете или несвободе собраний. Ну если обратно подпишут Стамбульскую конвенцию и в Турции станет чуть меньше умирать женщин, то это прямо настоящая победа. Отметим это на следующем женском марше.

Мы, тем временем, ожидаемо побывали со своим народом на байрам, и почти окончательно убедились, что такой народ никакими выборами не победить. В Эюпе, где первый день Байрама отмечал президент, выставили снайперов на крыше. Жителям российских столиц не привыкать, я эти закрытые шторы и снайперов по всему периметру Московского проспекта помню ещё с середины нулевых. Турки оказались шокированы.

На второй день город встал. Сибель провела 4 часа в машине в Аксарае, муж мой Али ровно час шел в тесной толпе пятьсот метров от Сиркеджи до Гюльхане. Власти активно зазывали в Старый город, смотреть на новооткрытую после бесконечной реставрации Голубую мечеть и на турецкий военный корабль TCG Anadolu, открытый для посещения в Сарайбурну. В последний день Байрама в хорошую погоду вдоль Босфора запустили летать новенький турецкий истребитель и люди радовались и махали ему рукой. Такой маленький парад военных достижений страны, которая настолько боится развязать руки армии, что даже не отправила ее в Хатай. Но смотреть и трогать — пожалуйста всегда.

Турецкое общество — это вообще общество бесконечного Карагёза. Так называется, если кто не знает, традиционный теневой театр, герои которого бесконечно мутузят друг друга. Никто из нас, поверьте, не хотел бы оказаться среди персонажей этой петрушки. Остается только сидеть и надеяться, что на этот раз лично тебя пронесет. Это прямо как мои отношения с соцсеточками — я, конечно, всегда не дурак поболтать с приятными вами, но минуй нас пуще всех печалей и атака ботов, и новый репост у Кашина.

Хотела зазвать вас на день танца вчера (был довольно крутой бесплатный перформанс в мимар синане) и день джаза сегодня (офигенный концерт в crr), но после Умани надо было помолчать.

Каждый вечер я укладываю детей и строю планы на следующий день. Мы встаем, собираемся, едем, например, на Босфор, где Бенька играет в футбол в клубе во дворе старинного морского лицея. Покупаем завтрак в пекарне по дороге, другие матери приносят чай, и я смотрю, и никак не могу привыкнуть к виду и что всё это моё: эти люди, эта вода, эти покачивающиеся на причале лодки, облепленные туристами корабли и яхты, проплывающие мимо.

Потом мы идем в Бешикташ, покупаем на рынке свежую рыбу, заходим в знаменитую 7-8 Хасанпаша за тестом фило и, если повезет, за лучшим кокосовым и миндальным печеньем в городе, которое выносят ровно в 13.30. Если есть силы дойдем до Мачки, купим Беньке по дороге плов с курицей, а нам с Дашкой по бабл-ти в Monster Teashop, доедем до Таксима на фуникулере. А вечером, например, придут гости, или завалятся в гости соседние девчонки, или как сегодня Бенька уедет с папой смотреть футбол, Даша будет строить и красить из картона Сиднейскую оперу, ставить мне песни из своего плейлиста на 900 песен и тут же подбирать их на пианино. Мы запечем с ней рыбу и овощи с соусом из йогурта и тхины. Будет так тихо (дома вообще очень тихо, как всегда бывает, когда нет Бенца, который круглосуточно играет в футбол в гостиной)

Я бы так дорого дала, чтобы эта жизнь продолжалась бесконечно — ну или хотя бы столько, сколько мне её дано. Но каждую минуту я помню, что небо может упасть на нас в любой момент. К этой мысли я даже привыкла. А вот к мысли о том, что кто-то живой и дышащий может просто пульнуть по спящим людям с детьми ракетой, привыкнуть невозможно, но и забывать об этом, мне кажется, нельзя.

Теперь у нас гудят — несколько раз в день все пароходы на Босфоре останавливаются и дают минутный гудок в знак коллективного выступления пароходоводителей за повышение заработной платы.

Но мне это гудение, конечно, страшно напоминает другое гудение, в день, час и минуту смерти Ататюрка, поэтому я всякий раз вздрагиваю и нервно лезу в новости. И вспоминаю, как год назад лечила зубы — как назло, в Рамадан — и посреди тяжелого удаления зуба мудрости услышала похоронный эзан из соседней мечети.

— Вот и умер Тайип Эрдоган, — сказал стоматолог. И я подумала, что либо я очень долго была под наркозом, либо у меня галлюцинации.

Это не тот Эрдоган, — весело добавил он. — это Тайип, местный наш старичок. А вы что подумали? Крамола!

С этим стоматологом тут тоже случилась история: на прошлой неделе он позвонил веселой тусе в Султанахмете и попросил забрать его из тюрьмы.

Оказалось такое: в Турцию на старости лет вернулся один из старейших отцов местной мафии, наркодилер, который ещё с 80-х, когда его прострелили, но не до конца, передвигается на инвалидной коляске. Прикупил себе виллу и построил на ней настоящую больницу (я сразу сказала, что кого-то он мне напоминает). И ровно в тот момент, когда наш стоматолог в этом специально оборудованном стоматологическом кабинете лечил дяденьке зубы, их всех взяла наркополиция. Подержала его недельку и, не найдя связей с мафией, отпустила.

Как он в этом кабинете оказался? Ну, он утверждает, что его нашли по интернету и он понятия не имел, к кому его вызывали. Хотя у чувака вообще-то офис в глубине Фатиха и не сказать, чтобы веселые соцсети. Зато у него есть три дорогих машины, которые, как он утверждает, ему дает покататься друг из автосалона. Но все понимают, что рассказывать он ничего никому не будет. И теперь он все время звонит одному из приятелей, шефу полицейского участка, и расспрашивает: Аби, ну вот выпустят его, позовут меня снова, идти или снова арестуют? Зуб-то! Зуб недолеченный остался!

Безумие! Безумие творится в Стамбуле и веселье. Это очень странное чувство, что может быть наступит какая-то новая весна, политзаключенные выйдут из тюрем, ветер переменится. А может начнется гражданская война. Сегодня провожала Марину Разбежкину обратно на кораблик на острова, а мимо нас проехали два БТР-а. И я вспомнила, как перед войной, мы так же плыли на острова, а мимо нас в обратную сторону плыла русская подлодка. И как хотелось не верить, что оно значит то, что значит.

Но градус абсурда какой-то зашкаливающий, конечно. Перед выборами каждая турецкая звезда считает необходимостью настойчиво заявить, за кого она собирается голосовать. Мэрия города объявила неделю бесплатных стенд-ап концертов, я не дошла, хотя был даже мой любимый Утку Эргин — могла только с детьми, а я у него не знаю ни одной шутки не про секс. В Ризе Имамоглу по-настоящему зажег танцпол, и это моё любимое видео этих выборов. «Хак, хукук, адалет» — «право, закон, справедливость»!

Очень надеюсь, что самым подходящим выражением к итогам сегодняшнего дня будет английская идиома good riddance, но немного важного напоследок:

- Мне присылают рекомендации международных организаций — сидеть сегодня дома с запасом еды и воды. Как будто я сама не знала! Впрочем, это менее актуально, если вы живете у моря или, например, на островах, и очень актуально, если вы вдруг, как я, поселились в пяти минутах от площади Таксим.

- Мои знакомые турки, которые умные, не верят, что власть будут удерживать любой ценой и верят, что сегодня всё закончится. Но это не мешает людям махаться на улице просто так, за своих. Моя любимая история — про боевую Айсель, которая прошла с флагами CHP по Тахтакале — это та черная дыра за Египетским базаром, где можно найти абсолютно все, но самому потеряться навсегда. На нее кидались вопящие тетки, она отбивала их сумками. Кто бы сегодня не выиграл, ночью может быть нервно, потому что эти люди не боятся вообще ничего.

- Али сегодня позвонили все работающие на государство знакомые, которым он чем-то обязан, с настойчивой рекомендацией голосовать за Эрдогана. Я воспринимаю это, как хороший знак.

- Результаты должны быть известны довольно быстро — если не будут, как на мэрских, которые выиграл Имамоглу, делать вид, что перерезали кабель и пропало электричество. Следить за ними можно будет, например, вот здесь, если хочется красивого прямого эфира.

- Лучшая картинка сегодняшнего дня — от любимого многими художника Мурата Пальта, того самого, что прославился, перерисовывая европейское кино в традиционные османские миниатюры. Сердечки — знак оппозиции, как несложно догадаться, и гениальный ответ на оскорбления, которыми все эти месяцы осыпает их власть.

- Пошла отводить мужа за ручку до участка. Hayırlısı Olsun.

Поздно, конечно, писать это здесь уже, но у меня должно быть немало друзей-журналистов, и вообще устала объяснять это в личке, объясняю здесь:

цифры, которые появляются сейчас во всех русских медиа — это не официальные цифры ЦИКа. Это цифры, которые получают агентства от ЦИКа (или от своих источников) и трактуют их по-своему.

Поэтому разные агентства дают разный результат. В государственных медиа — и, к сожалению, во всех русскоязычных независимых медиа, типа медуза, радио свобода, этс — дается результат агентства Анадолу, это государственное агентство. Согласно агентству АНКА, 50% не набирают оба кандидата. Я в итоге смотрю, например, более независимый Fox, который транслирует два агентства.

Говорят, что на участках, где Эрдоган проигрывает, голоса заставляют пересчитывать до изнеможения. У меня на одном таком участке сидит подруга, и я знаю, как ей не хочется торчать там до утра (это как вызов в суд присяжных — отказываться нельзя, подсудное дело). То есть нас берут на изнеможение немного, и комиссии тем более.

Чем оппозиционнее район, тем дольше там считают голоса. Окончательных цифр по большим городам нет! Вообще окончательных цифр нет, ЦИК как в рот воды набрал. Сейчас похоже на второй тур.

Блин, не могу молчать — это такая Турция. слоган кампании Кылычдароглу: обещаю тебе, снова придет весна! (Sana Söz! Yine Baharlar Gelecek!). Оказалось, что соседка снизу специально назвала щенка Весна (Бахар), чтобы сейчас выйти в сад и громко звать его: Бахар, ты где? Бахар, приди!

А соседка напротив вышла с перформансом: покажись на балконе, если ты голосовал за Эрдогана. Не там она ищет, не там.

В последние несколько недель мы с Таней волонтёрим в католическом доме престарелых в Бомонти — разбираем горы бижутерии, накопившиеся за несколько лет пожертвований и 3 июня будем продавать их на летней благотворительной ярмарке, также известной как Bomonti Kermes. Там до нас уже порылась ушлая женщина Айше, поэтому из десятка коробок и мешочков на нас не выпало ни единой золотой брошки. Но эта история совсем про другое — про личную память, про то, как и кого в этот город только не заносило; как быстро устаревают ценности и моды; как тяжелые бусы, шляпки, украшенные цветными камнями и перьями, гигантские клипсы превращаются из объектов всеобщего желания в нелепые приметы навсегда ушедшего времени, а потом снова становятся желанны.

Был такой легендарный стамбульский магазин в Чукурджуме — the Works. Objects of Desire, — который придумал и держал несколько десятилетий писатель и исследователь города А. Караджа Борар. Он потомственный стамбулец из Кузгунджука, их в городе так мало осталось, что это уже почти профессия. Борар собирал вещи, которые когда-то были ценны, и выставлял их в наиболее причудливую коллекцию странностей. Cтрашно было даже дотронуться до чего-то: недовольный хозяин ходил за тобой коршуном и наотрез запрещал фотографировать или трогать предметы.

Как он с таким подходом что-то еще и зарабатывал, оставалось для меня загадкой. Ему подсобил Орхан Памук, доверив создание Музея Невинности — весь этот музей собран из коллекции the Works (и я честно подозреваю, что в целом вдохновлен его идеей). Когда где-то году в 2018 хозяин разрешил мне фотографировать внутри, я сразу заподозрила неладное и была права: через несколько месяцев магазин закрылся. Что-то там он до сих пор продаёт в соцсетях (причем, в разных — разное), и меня радует сама разрозненность этих вещей: игрушечный биллиард, фетровые шляпы, коробка из-под мыла, плакат с Гагариным и бесконечное количество разнообразных соблазнительных теток турецкого народного творчества, как вот эта крылатая Фрида ниже.

За годы жизни в Стамбуле я научилась любить старое. В детстве я была окружена старыми вещами и идеями, и они меня раздражали. В бабушкином доме дореволюционной была чуть ли не половина мебели, кузнецовский фарфор, с которого не разрешалось есть, секретер с сотней ящичков, которые нельзя было трогать, набор игрушечных индейцев от еврейской тети из Мексики, в которые нельзя было играть. Может, и хорошо, что я все это не любила, потому что когда отец всё это, наконец, унаследовал, он разбазарил их с какой-то отчаянной ненавистью и мне было почти не больно. Для маленькой меня груз семейной памяти казался невыносимо тяжелым.

Поэтому и в Стамбул я уезжала с одним чемоданом, до сих пор скучаю разве что по некоторым книгам. Но при этом я обожаю шастать в Бомонти и рыться в их сокровищах. Я могла бы скупить там все, но до кермеса это не поощряется, поэтому я подцепляю поштучно: шелковый халат из Бейрута 70-х, китайская помада в расписной коробочке, американская брошка в форме летящего гуся из отполированного до гладкости дерева. Мне нравится думать, что себя можно составить как пазл из выбранных лично кусочков, а не таскать за собой как груз. Мне в целом кажется, что сам Стамбул тоже про это, про то, что идентичность можно выбрать, а себя самого — придумать, если только найти, из чего.

Ночью покупала рыбу на базаре в Каракее — у дружочка моего Йылмаза, который еще до пандемии откладывал мне икру, а потом приехало столько русских, что я не выдержала конкуренции, а икра подорожала в четыре раза.

Сошлись на окуне. Какого, говорит, вам? Я говорю — давайте гляну, у какого из них ещё свет в глазах не погас. — О, — оживается чувак за стойкой. — такой свет называется fer. Знаете, как когда жизнь ещё светится изнутри. Есть ещё имя, Ayfer — это как внутренний свет луны.

Красиво, говорю. Мне для духовки.

— Смотрите, я почистил вам его целым. Такое называется yekpare — это очень красивое слово, ненарушенная целостность.

А вы не учитель турецкого, говорю? А то наш лучший старьевщик в Чукурджуме — учитель истории, например, не получивший распределения в школу.

— Нет, говорит, я просто люблю турецкий язык. Смотрите, скажу вам ещё одно слово с персидскими корнями — çār, четыре. Думаете, вы не используете его? А как же Чарши, рынок? Или чаршаф, простыня. А ещё чардак, знаете — то, что под крышей. Это всё от четырех углов.

Я (радостно): знаю чердак!

Продавец (еще более радостно): тогда я сейчас скажу вам поговорку, и если вы ее поймете, то у вас высший уровень турецкого.

Я (не понимаю поговорку).

И у меня точно не высший уровень турецкого.

Но последние несколько дней я снова хожу по Стамбулу и поражаюсь плотности жизни на квадратный метр. Вот я семь лет жила в Султанахмете и меня это бесило. А теперь я знаю в нем каждый угол — где повернуть, чтобы увидеть мозаику или тайную мечеть, или византийскую церковь в полуподвале, как купить катану и Плейстейшн за полцены в таможенном магазине, где в парикмахерской, открытой студентами стамбульского университета, самые лучше цены, где самая тихая библиотека, а где — самая красивая, и с кем поговорить, когда хочется урока турецкого. И рыбы.

Кто такие турки и как их понимать — через 10 турецких слов узнаем о главных явлениях и понятиях турецкой культуры. В чем разница между мужской и женской честью (намус)? Как радость от долгожданной встречи может стать проявлением неуважения? Как кайфуют (!) турецкие мужчины и что такое кокореч, который в 2000-м едва не запретил Евросоюз (а защищали его песней!)?

Обо всем этом в аудио рассказывает переводчица Марина Букулова — слушайте новый выпуск рубрики «Слова культур» по подписке у нас на сайте и в «Радио Arzamas».

Сын мой Беня неделю был в футбольном лагере, и это были дни тишины. Первый день он рыдал, и поэтому все остальные спал у тренера на руках. И я подумала, что Турция — конечно, на самом деле, невероятно невинная страна. Мне вот приходится тяжеловато с доверием иногда. Был у нас знакомый дедушка, который обращался к трехмесячной Даше: это кто у нас такой секси. И когда я попросила его так не делать, ужасно обиделся. И я даже завидовала немного — ну вот правда же люди ничего не имеют в виду. Как им это удаётся?

А на этой неделе мое доверие прошло испытание покрепче. Дело в том, что Бенец с тех пор, как он стал одержим футболом, каждый вечер пинает мяч у нас в гостиной. И всякий раз, когда он колотит об стеночку, мы добрым словом поминаем наших соседей снизу, двух славных молодых парней. До них снизу жил сумасшедший Метин, хозяин багетной мастерской за углом — он все время жаловался на шум, напивался и кидал свою маму об холодильник. Тогда мы с соседкой напротив выходили на балконы и очень громко разговаривали, чтобы показать, что мы все слышим. Потому что именно так в Турции разбираются с домашним насилием: напоминают, что перед соседями неудобно.

Но потом Метин съехал, мы вздохнули с облегчением, а вместо него въехали два очень юных мальчика. И всякий раз, когда Беня рассекал дома на самокате или устраивал день рождения или футбольный чемпионат и мы ходили извиняться, улыбались и говорили: ничего, он же ребенок. Однажды я поразилась слишком громко: ну погодите, говорю, не может же быть, чтобы вас совсем не беспокоило? Сосед напрягся: а что, вы хотите, чтобы меня беспокоило?

В общем, мы решили, что наши соседи святые, и Беня купил им подарок — два йогурта данон, — и отнес на день соседа (последняя пятница мая, мы гуглили). Тогда они тоже купили ему подарок, маленькую игру, и позвали его в гости. В воскресенье в 12 Беня ушел в гости — он помылся, начистил зубы, надел свой лучший костюм — и вернулся в девять. Весь день они играли в настольные игры, пинали мяч, готовили и смотрели мультики. А на следующий день один из соседей позвал Бенца на скалолазание, в центр, где он раньше работал. Беня ждал его в окне, я уехала на острова, а сосед сводил моего сына в Левент, два часа там развлекал, потом привел домой, приготовил болоньезе, позвал Дашку и до 11 с моими детьми смотрел «Рататуй». А потом еще привел их сами и извинился, что они слишком задержались. Извинился!

А еще оказалось, что по профессии они футбольные комментаторы — и одного буквально только что взяли работать на стадион Бешикташ. Так что Беня очень рассчитывает на продолжение традиции «возьми сына соседа на работу». А я просто до сих пор не могу перестать поражаться, что бывает такое.

Вот так молчишь-молчишь, а потом стоишь одна в полупустом телеграмме, но у меня, признаюсь, было сразу две уважительные причины для молчания: 1) меня достала эта турецкая жизни, особенно Стамбул, окончательно превратившийся в Москву 2014 2) я болела.

Но Турция — особенно Стамбул — конечно, не то место, что даст тебе так просто себя ненавидеть. Чем хуже ты себя чувствуешь, тем активнее город тебя спасает. Друзья, знакомые и родственники рвутся тебе что-то наготовить, посидеть у постели, свозить к врачу. Но я больше всего люблю все-таки вот это: когда после года, если не двух отсутствия приходишь за хамсой к Эрдалу уста на Галатасарайский рынок, и рвешься там куда-то после чая, а он качает головой и усаживает тебя обратно: куда же ты, дочка, спешишь, сиди, не чужая, «Yabancı değilsin».

Прямо сейчас, Стамбул для меня опять стал точкой эскапизма. И не потому, что несмотря на адскую новостную повестку, облавы на иностранцев, военные операции на Востоке, дико возросшие цифры убийств и нападений, мафиозные разборки в центре Джихангира и свихнувшийся принтер (сегодня или завтра увижу, как выглядит воплощение одного из самых тупых новых законов, запрет продавцам на рынках зазывать покупателей), здесь открывается музей котиков, проходит фестиваль джаза, и кукол, и танца, и три новые библиотеки, и новые кофейни в старых церквях. А в первую очередь потому, что вот все плохо, ты выползла на паром, пришел разносчик, смотрит на тебя озабоченно и говорит: что-то ты нехороша, дочка. Держи чаечек. Ну и тост, заодно. Никуда от такого не убежишь. Yabancı değilsin.

Ну что же, давайте попробуем еще раз.

Пять лет назад, когда я переехала в Джихангир, у меня по улицам кто только не ходил: молочник, разносчик артишоков, звучный разносчик симитов утром, потише — вечером, два разносчика бозы, вкусной и невкусной, цыганский оркестр, дедушка Мехмет с грузовиком фруктов и телега с дынями, запряженная мирно звякающей лошадкой. Ну и одеяла там всякие по мелочи.

Теперь от этого остался один усталый разносчик симитов и мальчик с аккордеоном, который всегда проходит в районе часа, и поет Белла Чао, не зная слов: каратата, паратата, о Белла чао, Белла чао, Белла чао. Звучит это совершенно чудовищно. Когда заканчивается каратата, начинается бесаме мучо — примерно на той же бравурной ноте, примерно тем же ритмом, и, конечно, с карататой вместо слов, так что две песни понемногу смешиваются в одно: бесаме, бесаме мучо, каратата, паратата.

Но иногда он замолкает, и тогда я не могу не заметить, что музыка немедленно начинает цеплять меня. И напоминает — нет, все-таки, ничего лучше молчания, особенно когда не знаешь или не можешь найти слов.

Поскольку всем нам не хватает хороших новостей, то вот очень интересная подробная статья о том, как в Польше на этих выходных случилось то, что не случилось в Турции в мае. (понятно, что все сложнее, но я продолжаю верить, что работает объединяющая риторика, и именно она привела к победе Имамоглу четыре года назад, а разъединяющая пугает)

Тем временем в Турции сделали обязательными молельные комнаты в садиках и начальных школах и ввели дополнительный час Корана в неделю. На моих детей это произвело пока обратный эффект. А то в первом классе, например, Беня говорил мне: «Мама, я тебя люблю, но очень на тебя сержусь, потому что ты Аллаха не любишь». А тут, спасибо государству, все претензии с меня сняты автоматически, потому что список пейгамберов не прочитан даже наполовину, а все уже очень утомились. Я сразу вспоминаю, как мой муж и его друзья бросили ходить в мечеть, потому что имам читал им там именные проповеди. Стоит зайти, объясняли они, и он сразу: «пьянство грех, прелюбодеяние грех». И прямо в глаза тебе смотрит.