Ужасно стало в городе нервно, прямо хоть не ходи.

В Кадыкее мы которую неделю уходим с цирка через толпы полиции, приезжающей сторожить сторонников HDP. Даша хотела в комиксовом купить Heartstopper, но на турецком осталось только два последних тома, у нас такой странный закон против ЛГБТ теперь в Турции, говорит мрачная продавщица, что лучше их и не печатать больше (но свободно можно купить на английском). Ты что, не знаешь, говорит Али, что главный теперь орёт против ЛГБТ через день с трибуны. Ещё, говорю, его слушать, мне достаточно своего.

Самое странное воспоминание этой осени — когда Даша мне позвонила из школы, рыдая, что ей приснился плохой сон и пусть я ее заберу пораньше. Я поехала к дочери, но оказалось, что в этот день отменили митинг против насилия над женщинами, и кругом наглухо оцепленной Истикляль стояли толпы очень юных полицейских, явно студентов академии, приехавших, чтобы бить женщин, которые хотят митинговать против насилия над женщинами. Мы еле прорвались друг к другу.

На Истикляль после взрыва запретили петь, танцевать и продавать чебуреки — чебуреки правда, спрятались под навесом и утешают нас хоть чем-то, а на улице этой уже десять лет делать нечего.

Из продуктовых докладывают о толпах мрачных людей, закупающихся на последние перед новогодним повышением.

Владельцы небольших бизнесов не спят, считая, кого уволить после повышения минимальной заработной платы — повысить-то повысили, а откуда платить не рассказали.

Все это немного напоминает ранние 90-е — незабываемую часовую очередь за хлебом в 89-м году (и четырехчасовую за конфетами). То же ощущение глухого отчаяния толпы, какого-то поворотного момента, после которого может стать очень плохо, а может — как-то лучше, но совершенно неясно, как, и вообще мы пессимисты, потому что жизнь нам пока (почти) ничего хорошего не показывала. Как бы пережить эти выборы — о дожить до следующих уже и мечтать боюсь.

Землетрясение в Турции — это всегда катастрофа, потому что его всегда ждут, но к нему никто никогда не готов, и в общем достаточно немного тряхануть этот карточный домик, чтобы все на фиг посыпалось. («из говна и палок» в случае Турции — это не образное выражение).

Но ночное землетрясение 6 февраля — это что-то чудовищное даже по этим турецким меркам. Это огромная территория — весь турецкий восток. И надо понимать, что сегодня половина Турции — оттуда. У половины моих турецких знакомых, включая моих детей, есть родственники в Газиантепе, Диярбакире, Адыямане, Малатье, Мараше и тд. У турков вообще есть манера перемещаться с востока на запад массой, уходя через стамбул в европейский закат, но это другое. Главное, что эти города — это и есть та глубинная Турция, откуда все сегодня родом. А землетрясений такой силы в стране не было никогда, в регионе — более 500 лет (а скорее — с Антиохийского землетрясения 526 года). И число погибших совершенно точно раз в десять больше официально объявленных, большинство всё ещё под завалами.

Мы проснулись сегодня в пять утра от звонка брата Али — он вышел утром после первого сильного толчка из дома, единственной деревенской хижины сохранившейся в новеньком квартале, и обнаружил, что дома кругом сложились стопкой. Правда, сообщить нам об этом он не смог, связь уже барахлила. Сейчас уже звонят родственники из Адыямана и перечисляют оставшихся под завалами. Сломан мост — невозможно приехать, уехать. Нет ни спасателей, ни скорых. Люди сами разбирают завалы и раскидывают мертвых налево, раненых направо, и потом отвозят их с больницу на своих машинах.

Наши близкие родственники в порядке, но под завалами погибли родители жены племянника Али, на свадьбу которого мы ездили семь лет назад. Я несколько раз была в этом доме, и открыв фото, рассматривала фоны семейных портретов — весь в кружевах, в цветочках, с салфеточками на каждом столике, бокалами, вручную обклеенных кружевами и кофейных сервисах, из которых бесконечно подавали турецкий кофе. Теперь их можно добавить к кухне с петухом в Харькове, желтой кухне в Днепре — мысленных картинах навсегда разрушенной мирной жизни.

Про помощь — я, честно говоря, не знаю, как передать ее эффективнее. В Декатлонах, говорят, все скуплено еще с утра. С района едет по несколько машин в день с гуманитаркой. Я отправила денег в АФАД — это государственный турецкий МЧС, а потом послушала родственников и отправила в AKUT https://www.akut.org.tr/en/donation - это волонтерская организация, которая занимается разбором завалов. И туда, и туда можно отправить помощь из-за границы.

Одно точно знаю — прямо сейчас вся Турция что-то делает — отправляет деньги, собирает вещи, кто может, поехал разбирать завалы, кто-то бесконечно звонит близким, а кто-то просто не может отойти от телевизора, где рыдают и дикторы, и корреспонденты.

Мы столько раз повторяли слова «ужасная трагедия» за этот год, что они чуток поистрепались, и все же — это ужасная, чудовищная трагедия, масштабы которой нам еще предстоит осознать.

У мужа моего Али был лучший друг по имени Хайдар.

Хайдар был круглым, улыбчивым, очень добрым и очень левым инженером, который всю свою жизнь провел на атомных станциях в России, был страстно влюблён в русскую культуру, начинал любой разговор с «какая чудесная все-таки книга Карамазовы», а заканчивал «ну ведь Ленин был лучше, чем Сталин». Нет! Злобно отвечала я, и мы начинали спорить. «Как можно было проебать страну, в которой вам бесплатно давали квартиры,» ругался он. «Это не ты в этой стране три часа стоял в очереди за туалетной бумагой,» ругалась я.

Ужасно я его любила. Он очень мечтал жениться, завести семью, но по местной традиции прежде всего использовал весь свой немаленький заработок, чтобы поставить на ноги братьев. Старший, Кадыр, стал политиком, средний, Музаффер, стал археологом, одним из лучших в районе, младший, Мустафа, доучивался на врача.

Пять лет назад у Хайдара обнаружилась агрессивная форма рака. Он вернулся в Адыяман, купил братьям большую квартиру в новеньком доме, отстроенном так, чтобы он выстоял во время землятресения, и умер у них на руках. Средний, Музаффер, продолжил приезжать в Стамбул, пил чай, увлеченно рассказывал про землю, которую обошел пешком, и про находки из любимого им неолита.

Боюсь, что вы знаете, чем кончилась эта история. Их тела достали из-под обломков новенького, защищенного от землетрясения дома только позавчера вечером. До этого была надежда — дом обвалился не до конца. И кто знает, может она была и раньше, если бы спасательные группы появились в городе не к вечеру второго дня. Дому было шесть лет. Младшему брату, Мустафе, 23.

Сложно перестать рыдать — какая-то жесточайшая несправедливость. На этом фоне я послушала вчера нашего главного, который выступил про неумолимость судьбы, кисмет, и мол всех не спасешь и ко всему не подготовишься, и могу только ответить: будьте вы прокляты. Те, кто строят, как бог на душу положит, кто принимает здания, построенные как бог на душу положит, кто считает, что в сейсмоактивной зоне не обязательно всегда быть готовым к большому землетрясению, потому что кисмет, кому суждено, тот и выживет.

А ссылку на статьи Музаффера оставлю тут. Вдруг кому-то еще интересно про адыяманский неолит (мне! Но мне он уже не расскажет)

https://independent.academia.edu/muzafferozciris

Я не знаю, как вы, дорогие мои, а я не в порядке.

not ok, как принято сейчас говорить в турецком Инстаграме: «я/ты/он/она not okey».

Мне вот давно было любопытно — в какой момент мои новые друзья, понаехавшие в Турцию в последние пять лет, побегут отсюда, сверкая пятками. Потому что нельзя жить здесь и не осознавать, что в любой момент небо может упасть тебе на голову в самом буквальном смысле. Более того, оно обязательно так и сделает, и как ни готовься, ты никогда не можешь быть к такому готов.

Ведь если в Городе и есть что-то постоянное — что здесь постоянно копится какое-то напряжение, и в итоге случается бунт. Или землетрясение. Или погром. Или военный переворот. Или взрывы на площадях и у полицейских участков. Или стремительный экономический кризис. Или и то, и другое, и третье, и двадцать пятое одновременно.

И, казалось бы, вот оно уже одновременно случилось — экономический кризис, политический, землетрясение, практически уничтожившее дивный Хатай, а заодно Малатью, Адыяман, Кахраманмараш, всех этих городов больше нет. Куда дальше.

Но на самом деле всем понятно, что это только начало. Напряженное ожидание этого неизбежного взрыва чувствуется абсолютно во всем, в толпах полиции на улицах, в том, что внезапно на этих улицах стало очень мало турок, все заняты завалами, в неловком закручивании гаек, которые и так уже завинчены до предела. А вот мы сейчас закроем вам соцсети, отправим университеты на удаленку, чтобы люди не разговаривали, не отправим военных в зону бедствия, чтобы они там с народом не объединились, отменим зрителей на футбольных матчах, чтобы не призывали правительство в отставку. Боже упаси, или как написано на бамперах турецких маршруток, Allah korusun.

Но все это уже бессмысленное дергание. Мертвому припарка. Точно так же, как 2005 шатров, приготовленным турецким Красным Полумесяцев за двадцать лет работы, не вместят миллионов, оставшихся без дома, спящих в мечетях, живущих в домах, что могут обвалиться с каждым афтершоком, так и никакое ограничивание соцсетей не приведет к молчанию.

«Скорее бы это уже, наконец, случилось,» — говорит Сибель, и ровно об этом мы все думаем. Неизбежное стамбульское землетрясение выше семи баллов, смена власти или жестокий спектакль её удержания, что там ещё, засуха — опять опустели водохранилища, — пусть уж оно всё это стрясётся, наконец, а то совсем сил нет ждать.

Сибель наполовину немка, и у нее, в отличие от меня, конечно есть тревожный чемоданчик. А ещё оказалось, что все соседи её дома в Куртулуше, кроме нее и еще одной немки, снесли в своих красивых квартирах все несущие стены. Поэтому она поставила себе приложение, которое должно оповещать ее о землетрясении за тридцать секунд до. И вот вечер, они с дочерью почистили зубы и переоделись в пижамы, и приложение начинает орать. Сибель хватает Дефне, хватает тревожный чемодан, изо всех сил бежит до ближайшего перекрестка. И только там соображает, что, кроме нее, на улице никого нет, бросает взгляд на приложение и видит надпись «тест».

Взъерошенная женщина в пижаме с чемоданом на перекрестке — это я. И что-то мне подсказывает, что мне ещё долго не уйти отсюда.

Муж Али, когда был ещё только будущим мужем и мучался, пытаясь разгадать сложное устройство моей московской жизни, часто рассказывал мне такую притчу:

В одной деревне жил ходжа, который умел по вкусу табака определять, где он выращен. Ему приносили трубочку, он затягивался и говорил: это очень хороший табак, он из урфы. Или: замечательный табак, он из Аданы. 

Однажды над ним решили подшутить и перемешали три вида табака. Он затягивается раз, затягивается два, молчит. Ему говорят: ну как, ходжа, как табачок? Не могу понять, говорит он. Я затягиваюсь: Урфа. Задерживаю дым: Адана. Выпускаю: Мерсин. Я не знаю, хороший он или плохой. 

Это гениальная притча, которой можно описать далеко не только меня. А практически все: от подхода к выбору вина и кофе до устройства политических коалиций. Я с увлечением слежу за интригой "турецкие выборы», в том числе и потому, что она опять оказывается гораздо веселее, чем ожидалось. Когда вчера из оппозиционной коалиции вышла Акшенер - а я как раз зашла домой, где Али лежал на диване и смотрел ее в прямом эфире - я чуть попкорном не подавилась. Но похоже все к лучшему: когда у тебя в одной пачке крайне правые националисты и левые меньшинства, то это уже точно не хороший табак. 

Я наблюдаю очередной массовый исход в Измир среди знакомых — четвертый, наверное, на моей памяти. Сначала уезжали по политическим причинам, потому что приятно выпить вина на улице в муниципальном кафе в Рамазан, ну и вообще в Турции подобное тянется к подобному. Потом была пандемия, и люди поняли, что им гораздо приятнее сидеть взаперти у Эгейского моря. Потом случился жилищный кризис, но поскольку Измир принципиально не выдает внж иностранцам, там все еще дешевле, чем примерно всюду. А теперь, перед перспективой большого стамбульского землетрясения, люди уезжают, потому что куда спокойнее помирать под двумя этажами своего собственного дома, чем под восьмью этажами в плотнозастроенном шишли. Там хоть есть шанс, что если ты засвистишь в свой свисток, тебя кто-нибудь услышит. Есть и еще одно — уже вторых знакомых выселяют из сейсмоопасного дома с полицией, давая на сборы час. Мне кажется, тут я бы тоже в Измир поехала, там всем плевать, что и как на тебя упадет.

Что только я, грустно говорит Лена, продолжаю любить Стамбул и хотеть жить только здесь?

Блин, я обожаю Стамбул, я сама себе его выбрала, но меня достало, что тут ничего не меняется. Тут всегда политический кризис, природное бедствие, надежды всегда обманывают нас, как стамбульские таксисты, и воды в городе всегда остаётся ровно на 75 дней. Правда, насколько я знаю, в Измире с питьевой водой не лучше — а в зоне землетрясения её нет уже месяц. Наверное, моим друзьям кажется, что начать лучше с себя — так москвичи перед войной переезжали в Питер. Я же перед войной собралась с Танькой в Украину. А сейчас разобрала хлам, заказала новый диван и буду красить стены — и пусть магическое мышление однажды сработает, да?

Напомню, что в Турции 8 марта — это день работающих женщин, Emekçi Kadınlar Günü. И обычно женщины поздравляют с ним друг друга, а не вот это всё.
Всё это было очень весело ещё пару лет назад. У меня есть любимая история, как однажды, четыре года назад, Сибель опоздала на нашу восьмимартовскую вечеринку, потому что переводила 90-летнюю старушку через протест: та стояла у кордона, махала клюкой и говорила: мне бы, дочка, к женщинам, протестовать бы мне.

Ну а сегодня мы еле прорвались домой. Дикое количество полиции, буквально у каждого дома — в твиттере пишут, что улицы уже зачищены полностью и горько шутят, что вот чем, оказывается, занято сейчас государство. Им отвечают: нам в Хатае тоже стоило бы провести женский марш, может нас водичкой бы полили, пригодилось бы. Напоминаю, что в Хатае до сих пор нет воды, а за такие шутки можно и присесть месяца на два на три. Так что всё неправда! Государство не боится женщин! Они просто не так ему нравятся, чтобы смотреть, как они маршируют толпой.

Возвращались в воскресенье из Яловы через Еникапы и снова наткнулись на протест — нервные полицейские выставили щиты прямо на выходе из парома, площадь оцеплена, очень мрачные люди в черном очень громко кричат лозунги под флагами рабочих партий, давка у металлоискателей и в общем как всегда ощущение, что сейчас, вот-вот все это рванет на фиг.

Ну и пиздец происходит в нашей с тобой стране, Даша, — сказала я, наблюдая за всем этим с безопасного расстояния.

Ничего, мама, — ответила моя десятилетка. — Ты можешь говорить это слово, потому что я полностью разделяю твои чувства.

А потом оказалось, что это было празднование Навруза, дня весеннего равноденствия, который курды, и не только они, отмечают как Новый год. В этот день вообще-то едят гранаты, поют песни и прыгают через костёр, но это уже и на востоке страны-то не очень поощряется, что говорить о Стамбуле. Потом прочитала — даже на этой тесной площади умудрились двести с лишним человек арестовать за неправильное кричание.

Между тем, школа моей дочери тоже оказалась замешана в бурный скандал — семиклассники из параллельного кампуса решили отметить поход в Археологический музей римским салютом на его ступенях, а потом фото попало в соцсети и начался шитшторм. Но я наблюдаю за ним с большим весельем — какое счастье, что о том, как выглядит реальный фашизм эти школьники не имеют ни малейшего представления.

А тем временем с завтрашнего дня наступает Рамазан — месяц, когда никто не ест и все думают о душе, и наступает он очень вовремя, потому что мы все и так не едим.

Мясо со вчерашнего дня снова подорожало на треть, на районе закрылся мясник, я поимела долгую дискуссию с турецкими подругами на тему, можно ли считать вынужденное вегетарианство бедностью, если мясо стоит столько, что платить такие деньги граничит между роскошью и безумием. Они считают — бедность, я считаю — давно пора. Вчера в Инстаграмме мне попался рилз с рецептом супа: «обязательно приготовьте его, если у вас есть ложка фарша». Говорю Али: не за горами тот день, когда мы так и будем ходить в карфур, ложку фарша, пожалуйста.

Расчехлила капустные котлеты, Таня говорит, как всегда оптимистично: надо только добавлять во все блюда немного фасоли, и нам хватит протеина (на то, чтобы насушить сверчков к следующему году). Не будьте как я, не добавляйте в капустные котлеты фасоль.

В прошлом году несколько моих подруг поучаствовали в курином кооперативе – это когда ты на ферме арендуешь двух куриц, раз в месяц получаешь с них тридцаток яиц, а в конце года — двух свежих цыплят. Весь год я подхихикивала над Селен, которая то и дело ездила на другой конец города за своими яйцами. А теперь взяла у нее адресок, и скоро сама поеду вписываться за куру. Жаль, что это не стартап с приложением типа тамагочи. Чтобы в любой момент можно было понаблюдать за своей курицей и тебе приходило оповещение всякий раз, когда она снесет яичко.

Нашла ещё один выход — мясника, который продает деревенских кур из Амасьи — в отличие от магазинных, не со вкусом мокрой бумаги. Когда я заказала их впервые, он позвонил и сказал «Я должен объяснить вам наших кур». И долго обстоятельно рассказывал, откуда они, чем питаются, как выглядят и как ждали встречи со мной. Теперь, когда я унываю, а я почти все время унываю, или задумываюсь, не пора ли валить, я вспоминаю «tavuklarımızı size anlatmaliyim» и думаю, что никто больше, ни в какой стране не позвонит мне рассказывать про своих куриц. И так и живу.

Рассказали мне тут историю о настоящем турецком оптимизме, которая уже неделю не идет у меня из головы.

Брат знакомой собрался жениться, и невестка потребовала к свадьбе мраморный стол на двенадцать персон. Вся семья долго бегала по Стамбулу, искала мраморный стол желанной ширины и цвета. Стоил он в итоге больше двух тысяч долларов. Четыре грузчика несли его в квартиру. И теперь даже вся семья вместе не может его сдвинуть, чтобы хотя бы пыль протереть.

И я действительно думаю, что это настоящий оптимизм, верить, что в жизни должно быть что-то настолько крепкое, что наверняка переживет и твой брак, и тебя тоже. И даже если будет потоп, или пожар, или землетрясение, то мраморный стол наверняка перестоит их всех.

Я думаю, об этой женщине, которая каждый день приходит смотреть а свой мраморный стол, и наверняка чувствует, что в её жизни есть что-то надёжное, что-то наверняка.

И её эта мысль, почему-то, совершенно не пугает.

Пришла забирать Бенца из школы. Вообще он сам уже способен идти домой, но сегодня был дождь с градом, я пришла проследить, чтобы он не задерживался. Ровно когда я пришла, тучи разогнало и на полчаса выглянуло солнце и Беня побежал гонять мяч, а я зависла во дворе.

Школа — место, где я встречаюсь с турецким народом. В последнее время это обычно выражается в том, что я жду Бенца, а ко мне подходят разные влюбленные в Беню девочки и смотрят на меня долгим взглядом. Мой сын, конечно, тот ещё придурок, но единственная девочка в классе, которая об этом догадывается — его 22-летняя новая учительница.

А вас правда зовут Лиза? говорит одна из девочек. — А что это имя значит?

Вообще-то моё полное имя Елизавета, говорю я. Это значит обет Богу. А твое имя что значит, девочка?

Волшебный цветок, растущий под радугой в раю, отвечает девочка, и победно уходит.

И хотя она думает, что меня уделала вчистую, у меня есть козырь в рукаве. Было время, когда я пыталась объяснить туркам, что мое полное имя — это вроде как Элизабет, а они странно на меня смотрели. А потом оказалось, что Элизабет — это турецкий эвфемизм для мастурбации.

Но есть история еще лучше. Подруга моя Эва 12 лет сообщала всем, что её турецкого свёкра зовут Резалет. И все всегда страшно зависали, потому что это имя значит «позор». Я никак не могла разгадать, за что его так назвали. Защита от сглаза? (В хеттских мифах, которые мы читаем с Асей Штейн, есть сказка о мужчине, который назвал своего долгожданного первенца Злой, а второго сына Благой, но когда Злой вырос и начал отжимать у Благого землю и скот, все почему-то слегка удивились)

И только месяц назад мы узнали, что его на самом деле зовут Резилет, а это вариант слова Фазилет, и означает «добродетельный». Впрочем, резилет почти никто не использует, даже Сибель с Селен его значение узнали из словарей. Так что подозреваю, что семья этого мужчины, этнические грузины, не так хорошо говорили по-турецки, когда называли сына. Нашли имя в какой-нибудь книжке, и не подозревали, что над их бедным Резилетом всегда будет маячить тень Резалета.

Увидела, что в среду в Babylon будет симпатичный концерт под названием Benim Şehrim, Benim Sesim — «мой город, мой голос». Это турецкая часть программы Британского Совета Beats By Girlz, в рамках которого выбирают молодых музыканток, год устраивают им семинары и мастер-классы, а потом выпускают альбом и делают большой коллективный концерт. Это одна из вещей, которые я так люблю в Турции, когда выйдет какая-нибудь девчонка и как запоет! Прошлогодний коллективный альбом у них прямо миленький.

Но я наткнулась на эту историю и вспомнила про Корнелию Биницивеч, основательницу лейбла Ladies on Record, которая делала просто потрясающие подборки турецких исполнительниц 70-х. Их, кстати, можно послушать много где, не только в спотифае, но вот ссылки на ее страницу. Я давно думала, куда она подевалась, а оказалось, что она не просто не бросила Турцию и продолжает свой проект по открытию странной турецкой женской музыки, но и в Стамбуле прямо на следующей неделе, выступает в Noh Radio в Джихангире и в Bina в Кадыкее. И вот ее я просто дико, отчаянно рекомендую. В первую очередь, рекомендую послушать ее подборку турецкой женской психоделики, Istanbul Ladies on Records, потому что это разрыв сердца и мозга одновременно, странная, нежная и страстная музыка одновременно.

Ой, и инстаграммчик ее вот тут.

Вести турецкого телевизора: идёт ночное ток-шоу о том, как выжить, когда килограмм лука по 20 лир.

Перерыв на срочные новости.

Сначала включение из Украины: там, говорят, монахов из Лавры выгоняют, ужас.

В финале важные новости из России: там, говорят, 90-летняя старушка научилась фотографии. Вот какое у нее необычное хобби! Показывают скрюченную старушку, которая пытается сфотографировать девочку в платочке, причем дело происходит, кажется, на кладбище.

Обратно к ток-шоу: дурун-дурун аркадашлар, яйца были по 35 копеек, а теперь по четыре лиры, сыкынты вар.

Тем временем мой твиттер: предлагает подписаться на Эвана Гершковича и показывает детей-казаков, которые патрулируют московские ТЦ.

Тем временем в ток-шоу: начали говорить про помидоры и окончательно подрались.

А вы потом удивляетесь, почему вам несут такую пургу стамбульские таксисты (ну те, кто понимают, что они пытаются сказать). Правда же в том, что если бы по телевизору реально показывали бы годовщину Бучи или как российских пенсионеров забирает отряд спецназа, ломая руки, турецкие люди ещё резвее побежали бы из своей собственной страны, пока здесь не началось и их самой большей проблемой всё ещё остаются помидоры.

Йирми лира килосу кардешим йа айып бир шейи йа.

Но бывают и хорошие новости — нашу родственницу Бану Йылмаз, уволенную из университета Анкары в 2016 году за подписание письма «Академики за мир», суд на этой неделе восстановил в университете, и теперь она снова дочент доктор!

Это очень долгая история, и если долго, то википедия, а если коротко, то «Академики за мир» — это около довольно большая группа турецких академиков, которые 10 января 2016 года подписали открытое письмо «Мы отказываемся становиться соучастниками этого преступления» (здесь оно есть по-русски) , в котором выступили за мирное урегулирование конфликта с курдами на востоке страны. За это письмо им досталось по полной: их объявили террористами, некоторых посадили, большинство уволили, у уволенных забрали паспорта, чтобы они не уехали за границу. Пощадили, как ни странно, только Стамбульский университет, а вот Босфорский трясет до сих пор.

Когда Бану уходила, провожать её вышло больше 300 студентов. Они хотели продолжать ходить учиться к ней домой, но она не дала, открыла частную практику и, честно говоря, довольно неплохо себя чувствует. Если бы не забрали паспорт, уехала бы преподавать в Европу, но сейчас паспорт вернули, а ей и не надо уже. Я тогда ее спрашивала, не страшно ли ей, а она отвечала, что в ней гораздо более ярости, чем страха, ну и потом, увидишь, справедливость восторжествует.

И была совершенно права! Если уметь ждать, всегда можно дождаться какой-нибудь справедливости, даже в нашей сложной географии, все так.

Я уже совершенно запуталась, когда у нас Пасха, но мы для разнообразия отметим православную, 16-го, потому что католическая наступила рановато и мы к ней оказались совершенно не готовы.

И не только мы — в этом году почти нет украшенных витрин — странно выкладывать яйца перед постящимися в Рамазан — и греческие школы не объявили пасхальные маркеты — после землетрясения до сих пор, если честно, не до того.

Так что я сижу дома, и хочу сказать напоследок, что пасхальный чёрек в Джихангире, в нашей любимой пекарне с мозаикой, ничем не уступает историческим. И хотя в какой-нибуть Üstün Palmie Pastanesi декору больше и смешные печеные курицы, можно даже не гулять до Куртулуша, раз уж за углом по канону: тот же махлеп (приправа из вишневой косточки), та же дамла сакызы (сладость из смолы фисташкового дерева).

И каждый раз, забирая Дашку из школы, я покупаю свежее горячее рамазанное пиде и пасхальный чёрек, складываю их в один пакет, и радуюсь, и славлю мультикультурализм.

Casa Botter — возможно, первый образец стамбульского арт нуво, работы Раймондо д’Аронко, ещё и чудом сохранившийся — многим строениям архитектора повезло гораздо меньше (вспомним каракёйскую мечеть, которая утонула). Д’Аронко прибыл из Италии придворным архитектором султана Абдульхамида, и после большого землятресения 1894 года, сильно потрепавшего сегодняшний Бейоглу, очень старался перепридумать город красиво.

Casa Botter, построенная для придворного портного Жана Боттера, образец как раз такой исключительной красоты: жизнь должна была быть прекрасна и снаружи, в манящем высоком силуэте, и внутри, в манящих магазинах и атолье. А ещё это было первое здание, сочетавшее жилые помещения с атолье, и первый стамбульский модный дом.

Справедливости ради, мы так и не поняли, что именно в нём откроется теперь, но точно будут какие-то атолье и выставка с многозначительным названием «Мечты и истины». Главное, что леса уже сняли и вид этого здания не в том плачевном состоянии, в котором оно было эти годы, успокаивает сердце.

Рассказали, что турки побогаче покупают себе билеты на день выборов, чтобы, проголосовав с утра, в тот же день улететь из страны. На всякий — боятся, в первую очередь, кровавой бани, которой может закончиться делёжка власти, надеются пересидеть.

Рассказали, что юного соседа моей подруги избила толпа в Фатихе за то, что вышел покурить в Рамадан, не соблюдая пост. Я сразу вспомнила, как когда я ещё водила детей в садик в Чапе, ко мне присоединилась Лена, мы купили бутылку пива Marmara (оно совсем как Жигулевское, восхищалась Лена) и распили его на детской площадке. В Рамадан. Правда в уголке из-под полы, но моя турецкая подруга, профессорка политологии Стамбульского университета, была глубоко шокирована. И надо сказать, сейчас бы я это не повторила, но на пиво мармара до сих пор смотрю с нежностью. И никак не могу к этому привыкнуть — что в Фатихе днем в Рамадан нельзя сигарету, а в Бешикташе можно пивка.

Рассказали, что в Турции уже несколько месяцев нет новых машин на продажу, люди стоят в очереди с января. Все ждут, что лира упадёт после выборов и стараются ничего не продавать, и квартир не сдавать и вообще ничего не делать.

Рассказывают, что дети моих подруг приходят и спрашивают: «Мама, а мы теперь бедные?» Что не только меня достало считать каждую копейку. Сибель рассказывает, как гуляет с родителями, приехавшими из Германии, и старается отвернуться, когда приносят счет. Что все мы в последний раз так жили 90-е — это когда радуешься, что можешь позволить себе сегодня Макдак.

Подруга моя Гюльчин говорит: но тебе же должно быть проще, ты же из России и всё видела. Понимаешь, отвечаю, ровно потому, что я из России, я точно знаю, что лучше почти никогда не становится, а хуже становится всегда. Нет, уверенно говорит Гюльчин. Не может быть так, что всё время только хуже. Лучше станет обязательно. Если не небо в алмазах, то Бодрум на каникулы — что-то светит нам еще впереди.

И я вдруг поняла, что всерьез боюсь не дождаться. То есть можно, конечно, всё бросить и побежать куда-то ещё, и очень хочется иногда покинуть это вечно тонущее судно, но вдруг оно станет действительно лучше, а ты десять лет терпел и только чуточку недотянул? Вдруг?

Я тут немного слишком разболелась и пошла к семейному врачу.

Вместо привычного ироничного балканца Хакана, высокого и худого, у нас теперь новый молодой доктор, пухлый и пугливый Кубилай. На кушетке у Кубилая лежит огромный уличный кот, потерявший хвост в уличных боях, злобно смотрит одним глазом и всех терроризирует.

Вы с ним осторожнее, испуганно говорит Кубилай. Он кусается.

Не очень-то хотелось. У меня с котами как с детьми — спасибо, своих два, все понимаю, как-нибудь обойдусь.

Доктор Кубилай назначил мне сдать кровь, потому что в турецких приёмных, где врачу лучше не приближаться к пациентке без письменного разрешения мужа, а еще лучше присутствия мамочки, с этими пациентками больше ничего и не сделать.

Через два дня я вернулась за результатами. Серый кот, спрыгнув с кушетки, тут же согнал меня с места и свернулся на нем калачиком.

Я бы его погладил, говорит Кубилай. Но он кусается. Вот, возьмите мой стул. Я тут с краешку.

Оказалось, у меня средней тяжести анемия. Выглядит так, говорит Кубилай, как будто вы регулярно теряете очень много крови.

Да, говорю, бывает такая штука у женщин. Называется месячные.

Нет, говорит Кубилай, еще больше крови. Выглядит так, как будто у вас внутри есть дырочка и туда утекает кровь.

Где-где, говорю, у меня дырочка? А нельзя ли ее найти как-нибудь.

Так просто ее не найдешь, вздыхает Кубилай. Вернее всего, она очень маленькая. УЗИ ее не покажет. Нужна колоноскопия, эндоскопия — вы же этого не хотите, правда? Давайте сначала попробуем подлечить вас. И если уровень эритроцитов вырастет — то значит ваша дырочка как-нибудь и сама может зарасти. А если нет — будем ее искать.

И вот я хочу сказать, что уже несколько месяцев живу почти без сил, с постоянными головокружениями, падая поспать по несколько раз на дню и дети поддерживают меня с двух сторон, как старушку, когда мы спускаемся с лестницы, чтобы я с нее не упала. А оказывается, во мне просто дырка. И хорошая новость в том, что доктор Кубилай считает, что она может зарасти. Но мне кажется, что это послевоенная дырка есть во многих их нас, и что-то никак она не зарастает. Впрочем в моих личных бедах, кажется, не меньше виноват тот, кто так наигрался с турецкой экономикой, что я больше не могу позволить себе вина и мяса. На всякий случай, немалое число моих турецких знакомых считает, что это масоны.

Чувствую ответственность перед сотней людей, которые зачем-то призвал ко мне Кашин на обещание, что я буду рассказывать о турецких выборах. Я не рассказываю здесь про выборы! да и про политику стараюсь не болтать. В том числе и потому, что не мое это дело, хотя это и очень забавно: например, смотреть, как кандидаты за оставшиеся 20 дней пытаются на опережение выполнять предвыборные обещания друг друга.

Но главное, что я хочу ещё немного пожить в этой стране, а с её новыми законами о клевете и прочем лжесвидетельствовании здесь лучше никогда не открывать рот. Если уж поп-звездам прилетают сроки, то что уж говорить про нас, маленьких женщинах с большой анемией. Короче, тюрьма и депортационный центр — это не просто слова. Даже если по рассказам местных интеллектуалов там выдают пять книг в день и кормят норм.

Из каналов, которые рассказывают именно про выборы, мой любимый — вот этот, и я очень рекомендую всем, кто пришел ко мне за политикой, перетекать туда. Именно оттуда, например, очевидно, что главная драма выборов — это как проголосует оппозиционный и ненавидящий власть Хатай, если там отказались перед выборами открывать аэропорт. Ну и про здоровьишко Эрдогана там тоже можно почитать. И про то, что на самом деле возможный триумф оппозиции не изменит в Турции буквально ничего — ни отношений с Россией, ни глубоко коррупционных схем по застройке и продаже буквально любого клочка земли.

В турецкой политике, как почти в любой другой, нет хороших и плохих, и максимальная перемена, на которую могу надеяться и рассчитывать лично я — это что снизят акцизы на алкоголь и уберут парочку репрессивных законов о той же клевете или несвободе собраний. Ну если обратно подпишут Стамбульскую конвенцию и в Турции станет чуть меньше умирать женщин, то это прямо настоящая победа. Отметим это на следующем женском марше.

Мы, тем временем, ожидаемо побывали со своим народом на байрам, и почти окончательно убедились, что такой народ никакими выборами не победить. В Эюпе, где первый день Байрама отмечал президент, выставили снайперов на крыше. Жителям российских столиц не привыкать, я эти закрытые шторы и снайперов по всему периметру Московского проспекта помню ещё с середины нулевых. Турки оказались шокированы.

На второй день город встал. Сибель провела 4 часа в машине в Аксарае, муж мой Али ровно час шел в тесной толпе пятьсот метров от Сиркеджи до Гюльхане. Власти активно зазывали в Старый город, смотреть на новооткрытую после бесконечной реставрации Голубую мечеть и на турецкий военный корабль TCG Anadolu, открытый для посещения в Сарайбурну. В последний день Байрама в хорошую погоду вдоль Босфора запустили летать новенький турецкий истребитель и люди радовались и махали ему рукой. Такой маленький парад военных достижений страны, которая настолько боится развязать руки армии, что даже не отправила ее в Хатай. Но смотреть и трогать — пожалуйста всегда.

Турецкое общество — это вообще общество бесконечного Карагёза. Так называется, если кто не знает, традиционный теневой театр, герои которого бесконечно мутузят друг друга. Никто из нас, поверьте, не хотел бы оказаться среди персонажей этой петрушки. Остается только сидеть и надеяться, что на этот раз лично тебя пронесет. Это прямо как мои отношения с соцсеточками — я, конечно, всегда не дурак поболтать с приятными вами, но минуй нас пуще всех печалей и атака ботов, и новый репост у Кашина.

Хотела зазвать вас на день танца вчера (был довольно крутой бесплатный перформанс в мимар синане) и день джаза сегодня (офигенный концерт в crr), но после Умани надо было помолчать.

Каждый вечер я укладываю детей и строю планы на следующий день. Мы встаем, собираемся, едем, например, на Босфор, где Бенька играет в футбол в клубе во дворе старинного морского лицея. Покупаем завтрак в пекарне по дороге, другие матери приносят чай, и я смотрю, и никак не могу привыкнуть к виду и что всё это моё: эти люди, эта вода, эти покачивающиеся на причале лодки, облепленные туристами корабли и яхты, проплывающие мимо.

Потом мы идем в Бешикташ, покупаем на рынке свежую рыбу, заходим в знаменитую 7-8 Хасанпаша за тестом фило и, если повезет, за лучшим кокосовым и миндальным печеньем в городе, которое выносят ровно в 13.30. Если есть силы дойдем до Мачки, купим Беньке по дороге плов с курицей, а нам с Дашкой по бабл-ти в Monster Teashop, доедем до Таксима на фуникулере. А вечером, например, придут гости, или завалятся в гости соседние девчонки, или как сегодня Бенька уедет с папой смотреть футбол, Даша будет строить и красить из картона Сиднейскую оперу, ставить мне песни из своего плейлиста на 900 песен и тут же подбирать их на пианино. Мы запечем с ней рыбу и овощи с соусом из йогурта и тхины. Будет так тихо (дома вообще очень тихо, как всегда бывает, когда нет Бенца, который круглосуточно играет в футбол в гостиной)

Я бы так дорого дала, чтобы эта жизнь продолжалась бесконечно — ну или хотя бы столько, сколько мне её дано. Но каждую минуту я помню, что небо может упасть на нас в любой момент. К этой мысли я даже привыкла. А вот к мысли о том, что кто-то живой и дышащий может просто пульнуть по спящим людям с детьми ракетой, привыкнуть невозможно, но и забывать об этом, мне кажется, нельзя.