Я тут немного перепрыгала и адски заболела, и на третий день, когда я не могла встать с постели, муж очень заволновался, поехал и привез мне келлепачу.

Келлепача — это такой острый суп из головы барашка. Перед тем, как его съесть, надо совершить магическое действие и добавить три ингредиента: ложку мелкого чеснока, ложку острого перечного соуса и ложку уксуса. Потом полить все лимоном и съесть до конца. Сегодня я уже сама немного хожу: можно сказать, что подействовали лекарства и сон, но нам нравится думать, что всё это алхимия. 

Вообще келлепача, как и всё, сваренное из внутренностей, считается похмельной едой. Поэтому заведения, где их готовят — чаще всего они называются işkembe salonu, салон потрохов, — обычно открывались поздно вечером и оставались открытыми до самого утра. Многие из них и сейчас работают круглосуточно, многим — по сто лет. Мы а последнее время ходим в Sarıhan в Караоке, но вообще идеальные потроховые супы чаще встречаются в странных местах: в фатихе, в кумкапы, в тарлабаши, где раньше все пили, а потом превентивно заедали похмелье супцом.

 Мне кажется, с любви к келлепаче Турция начинается как родина. Но сама я больше люблю другой суп, бейран: острый суп на выдержанном бульоне из бараньих ножек с перечной пастой и чесноком. идеальный бейран водится в газиантепской кухне: в своё время, устав от прогулок и всего, я обожала дождливыми вечерами завалиться в какой-нибудь köskeroglu и съесть тарелку бейрана от всех своих страданий.

В прошлом году 10 ноября снимала, как вставал в день смерти Ататюрка Босфор. В этом впервые за много лет дома, болею. Но всякие упражнения в хеттской мифологии, которыми занимаюсь в последний год, заставили задуматься о связи этой смерти с древним анатолийских культом солнечного бога. Конечно, бог-Солнце умирает зимой, но он должен воскресать весной, что же делать?

И поняла, что и тут Отец нации всё предусмотрел, назначив на весну два главных национальных праздника: день детей 23 апреля и день молодежи 19 мая. Последний всё пытаются укоротить за слишком короткие шорты марширующей на стадионе молодёжи, но кто встречал в Турции 23 апреля знает, насколько это Самый Главный День.

А всё почему? Потому что Бог умер, но возвращается ежегодно сотнями тысяч своих детей. Гениально, я считаю.

Все мои обещания себе самой что-то здесь про Стамбул рассказывать споткнулись об адские турецкие гриппы, прямо как перед короной (тогда, проснувшись в феврале 2020-го от долгого свиного гриппа, я обнаружила, что все кругом закапано кровью из дашиного носа, вся еда стухла, а посреди блюёт кошка, и мы совсем не знали, что это только начало). Сейчас первая неделя за два почти месяца, что я могу дышать, и я бегу. Готовлю приезд детского спектакля по Петсону и Финдусу, и это страшно успокоительная штука: днем бегаю по Бомонти, собирая в чемоданы 60-х годов старинные корзинки и чайники для реквизита, ночью пишу письма «про продайте нам подарки подешевле». Не знаю, можно ли рекомендовать заложенный нос, отит и постоянную температуру 39 как средство от навязчивых мыслей о войне, но детские спектакли, наверное, можно — приходите.

Но я не об этом. Я опять хочу придумать каких-то чисто стамбульских рецептов счастливой жизни, но все забываю написать. Мы в декабре носимся с кораблей на балы: рождественские ярмарки на каждом углу, странные сборища в странных местах. Моё любимое — традиционная рождественская британская пантомима, которую здесь ежегодно устраивает группка местных учителей-англичан. Их сильно поубавилось с экономическим кризисом, и уже не так смешно, как шутки про кебаб в Белоснежке пять лет назад, и всё-таки это какой-то кусок чисто стамбульского счастья: оперная певица из Аргентины, переодевшись в пирата, тыкает пластиковым ножом Бене в нос, дети хором кричат «Behind you» и режиссер устраивает себе традиционный выход в костюме скелета (танец-скелет есть в каждой пантомиме, сколько я на нее хожу).

Но при этом настоящие покой и воля привалили мне нечаянно. В этом году на рождественские ярмарки я шла с конкретной целью: прикупить бухла. Обычно это значит домашний лимончелло у итальянцев, но до них мы в этот раз не дошли. Зато дошли до греков с их рождественскими ликёрами. На ярмарке в греческой начальной школе были настоящие греки, которые продавали ликёры в красивых маленьких бутылочках по 350, и армяне, притворившиеся греками, у которых были высокие красивые бутылки по 160. НО! Оказалось что напротив, в армянском лицее, в маленькой комнатке, сидят армяне, которые никем не притворяются, и у них ликёры по 70. Правда, только двух видов, клюквенный и из пассифлоры, которая страстоцвет и которая главное местное успокоительное. В общем, купила я ликёр из страстоцвета, пью каждый день по рюмашечке, и вдруг обнаруживаю, что вещи стали меня гораздо менее беспокоить. В том числе тюремный срок Имамоглу — во-первых, это не конец, а только начало, во-вторых, у него все еще будет лучше, чем у нас, а в-третьих, если в Турции вздрагивать от каждого приговора, вообще лучше не жить.

У меня два дня творческой командировки в Анталию, которую я ждала с невероятным нетерпением, потому что я ужасно устала быть всем мамой, готовить печенья, собирать и стирать горы белья, делать с Дашей домашку по три часа, бежать по утрам через Босфор на цирковые уроки, заказывать и прятать новогодние подарки и слушать нытьё моих детей, что дом недостаточно украшен к праздникам, для печений куплено мало глазури, а в школьном завтраке недостаёт сушеных яблок. Вот, думаю, доеду до аэропорта и сразу сяду спокойно писать рекламу, дозаказывать искусственный снег и переводить документалку про трудовые лагеря Казахстана. В общем, приехала я в аэропорт пораньше, сдала два чемодана с винтажными немецкими часами и плетеными французскими корзинками для реквизита, села, и хоть бы пять минут попереводила: сначала ко мне прилепилась пожилая казахская пара, и мы на трех языках искали им гейт, пока не выяснили, что мы на одном самолете (ну теперь я спокоен, дочка), потом я довела до гейта в Адану красивую курдскую женщину, которая не могла найти лестницу вниз (до рейса двадцать минут — вы обязательно успеете) и только что помогла старушке, с ног до головы покрытой татуировками, разблокировать новую сим-карту. Не убежишь, в общем, от себя.

Апд: ну все, только что меня назвали «Ходжа» двое мужчин в два раза старше меня, в шапочках, и пошло. Где гейт, ходжа? Надо сказать, что ходжой (учителем) меня до этого называли только однажды, букинист в ортакее, когда оказалось, что я уже читала все книги, которые он мне пытался подсунуть.

Ужасно стало в городе нервно, прямо хоть не ходи.

В Кадыкее мы которую неделю уходим с цирка через толпы полиции, приезжающей сторожить сторонников HDP. Даша хотела в комиксовом купить Heartstopper, но на турецком осталось только два последних тома, у нас такой странный закон против ЛГБТ теперь в Турции, говорит мрачная продавщица, что лучше их и не печатать больше (но свободно можно купить на английском). Ты что, не знаешь, говорит Али, что главный теперь орёт против ЛГБТ через день с трибуны. Ещё, говорю, его слушать, мне достаточно своего.

Самое странное воспоминание этой осени — когда Даша мне позвонила из школы, рыдая, что ей приснился плохой сон и пусть я ее заберу пораньше. Я поехала к дочери, но оказалось, что в этот день отменили митинг против насилия над женщинами, и кругом наглухо оцепленной Истикляль стояли толпы очень юных полицейских, явно студентов академии, приехавших, чтобы бить женщин, которые хотят митинговать против насилия над женщинами. Мы еле прорвались друг к другу.

На Истикляль после взрыва запретили петь, танцевать и продавать чебуреки — чебуреки правда, спрятались под навесом и утешают нас хоть чем-то, а на улице этой уже десять лет делать нечего.

Из продуктовых докладывают о толпах мрачных людей, закупающихся на последние перед новогодним повышением.

Владельцы небольших бизнесов не спят, считая, кого уволить после повышения минимальной заработной платы — повысить-то повысили, а откуда платить не рассказали.

Все это немного напоминает ранние 90-е — незабываемую часовую очередь за хлебом в 89-м году (и четырехчасовую за конфетами). То же ощущение глухого отчаяния толпы, какого-то поворотного момента, после которого может стать очень плохо, а может — как-то лучше, но совершенно неясно, как, и вообще мы пессимисты, потому что жизнь нам пока (почти) ничего хорошего не показывала. Как бы пережить эти выборы — о дожить до следующих уже и мечтать боюсь.

Землетрясение в Турции — это всегда катастрофа, потому что его всегда ждут, но к нему никто никогда не готов, и в общем достаточно немного тряхануть этот карточный домик, чтобы все на фиг посыпалось. («из говна и палок» в случае Турции — это не образное выражение).

Но ночное землетрясение 6 февраля — это что-то чудовищное даже по этим турецким меркам. Это огромная территория — весь турецкий восток. И надо понимать, что сегодня половина Турции — оттуда. У половины моих турецких знакомых, включая моих детей, есть родственники в Газиантепе, Диярбакире, Адыямане, Малатье, Мараше и тд. У турков вообще есть манера перемещаться с востока на запад массой, уходя через стамбул в европейский закат, но это другое. Главное, что эти города — это и есть та глубинная Турция, откуда все сегодня родом. А землетрясений такой силы в стране не было никогда, в регионе — более 500 лет (а скорее — с Антиохийского землетрясения 526 года). И число погибших совершенно точно раз в десять больше официально объявленных, большинство всё ещё под завалами.

Мы проснулись сегодня в пять утра от звонка брата Али — он вышел утром после первого сильного толчка из дома, единственной деревенской хижины сохранившейся в новеньком квартале, и обнаружил, что дома кругом сложились стопкой. Правда, сообщить нам об этом он не смог, связь уже барахлила. Сейчас уже звонят родственники из Адыямана и перечисляют оставшихся под завалами. Сломан мост — невозможно приехать, уехать. Нет ни спасателей, ни скорых. Люди сами разбирают завалы и раскидывают мертвых налево, раненых направо, и потом отвозят их с больницу на своих машинах.

Наши близкие родственники в порядке, но под завалами погибли родители жены племянника Али, на свадьбу которого мы ездили семь лет назад. Я несколько раз была в этом доме, и открыв фото, рассматривала фоны семейных портретов — весь в кружевах, в цветочках, с салфеточками на каждом столике, бокалами, вручную обклеенных кружевами и кофейных сервисах, из которых бесконечно подавали турецкий кофе. Теперь их можно добавить к кухне с петухом в Харькове, желтой кухне в Днепре — мысленных картинах навсегда разрушенной мирной жизни.

Про помощь — я, честно говоря, не знаю, как передать ее эффективнее. В Декатлонах, говорят, все скуплено еще с утра. С района едет по несколько машин в день с гуманитаркой. Я отправила денег в АФАД — это государственный турецкий МЧС, а потом послушала родственников и отправила в AKUT https://www.akut.org.tr/en/donation - это волонтерская организация, которая занимается разбором завалов. И туда, и туда можно отправить помощь из-за границы.

Одно точно знаю — прямо сейчас вся Турция что-то делает — отправляет деньги, собирает вещи, кто может, поехал разбирать завалы, кто-то бесконечно звонит близким, а кто-то просто не может отойти от телевизора, где рыдают и дикторы, и корреспонденты.

Мы столько раз повторяли слова «ужасная трагедия» за этот год, что они чуток поистрепались, и все же — это ужасная, чудовищная трагедия, масштабы которой нам еще предстоит осознать.

У мужа моего Али был лучший друг по имени Хайдар.

Хайдар был круглым, улыбчивым, очень добрым и очень левым инженером, который всю свою жизнь провел на атомных станциях в России, был страстно влюблён в русскую культуру, начинал любой разговор с «какая чудесная все-таки книга Карамазовы», а заканчивал «ну ведь Ленин был лучше, чем Сталин». Нет! Злобно отвечала я, и мы начинали спорить. «Как можно было проебать страну, в которой вам бесплатно давали квартиры,» ругался он. «Это не ты в этой стране три часа стоял в очереди за туалетной бумагой,» ругалась я.

Ужасно я его любила. Он очень мечтал жениться, завести семью, но по местной традиции прежде всего использовал весь свой немаленький заработок, чтобы поставить на ноги братьев. Старший, Кадыр, стал политиком, средний, Музаффер, стал археологом, одним из лучших в районе, младший, Мустафа, доучивался на врача.

Пять лет назад у Хайдара обнаружилась агрессивная форма рака. Он вернулся в Адыяман, купил братьям большую квартиру в новеньком доме, отстроенном так, чтобы он выстоял во время землятресения, и умер у них на руках. Средний, Музаффер, продолжил приезжать в Стамбул, пил чай, увлеченно рассказывал про землю, которую обошел пешком, и про находки из любимого им неолита.

Боюсь, что вы знаете, чем кончилась эта история. Их тела достали из-под обломков новенького, защищенного от землетрясения дома только позавчера вечером. До этого была надежда — дом обвалился не до конца. И кто знает, может она была и раньше, если бы спасательные группы появились в городе не к вечеру второго дня. Дому было шесть лет. Младшему брату, Мустафе, 23.

Сложно перестать рыдать — какая-то жесточайшая несправедливость. На этом фоне я послушала вчера нашего главного, который выступил про неумолимость судьбы, кисмет, и мол всех не спасешь и ко всему не подготовишься, и могу только ответить: будьте вы прокляты. Те, кто строят, как бог на душу положит, кто принимает здания, построенные как бог на душу положит, кто считает, что в сейсмоактивной зоне не обязательно всегда быть готовым к большому землетрясению, потому что кисмет, кому суждено, тот и выживет.

А ссылку на статьи Музаффера оставлю тут. Вдруг кому-то еще интересно про адыяманский неолит (мне! Но мне он уже не расскажет)

https://independent.academia.edu/muzafferozciris

Я не знаю, как вы, дорогие мои, а я не в порядке.

not ok, как принято сейчас говорить в турецком Инстаграме: «я/ты/он/она not okey».

Мне вот давно было любопытно — в какой момент мои новые друзья, понаехавшие в Турцию в последние пять лет, побегут отсюда, сверкая пятками. Потому что нельзя жить здесь и не осознавать, что в любой момент небо может упасть тебе на голову в самом буквальном смысле. Более того, оно обязательно так и сделает, и как ни готовься, ты никогда не можешь быть к такому готов.

Ведь если в Городе и есть что-то постоянное — что здесь постоянно копится какое-то напряжение, и в итоге случается бунт. Или землетрясение. Или погром. Или военный переворот. Или взрывы на площадях и у полицейских участков. Или стремительный экономический кризис. Или и то, и другое, и третье, и двадцать пятое одновременно.

И, казалось бы, вот оно уже одновременно случилось — экономический кризис, политический, землетрясение, практически уничтожившее дивный Хатай, а заодно Малатью, Адыяман, Кахраманмараш, всех этих городов больше нет. Куда дальше.

Но на самом деле всем понятно, что это только начало. Напряженное ожидание этого неизбежного взрыва чувствуется абсолютно во всем, в толпах полиции на улицах, в том, что внезапно на этих улицах стало очень мало турок, все заняты завалами, в неловком закручивании гаек, которые и так уже завинчены до предела. А вот мы сейчас закроем вам соцсети, отправим университеты на удаленку, чтобы люди не разговаривали, не отправим военных в зону бедствия, чтобы они там с народом не объединились, отменим зрителей на футбольных матчах, чтобы не призывали правительство в отставку. Боже упаси, или как написано на бамперах турецких маршруток, Allah korusun.

Но все это уже бессмысленное дергание. Мертвому припарка. Точно так же, как 2005 шатров, приготовленным турецким Красным Полумесяцев за двадцать лет работы, не вместят миллионов, оставшихся без дома, спящих в мечетях, живущих в домах, что могут обвалиться с каждым афтершоком, так и никакое ограничивание соцсетей не приведет к молчанию.

«Скорее бы это уже, наконец, случилось,» — говорит Сибель, и ровно об этом мы все думаем. Неизбежное стамбульское землетрясение выше семи баллов, смена власти или жестокий спектакль её удержания, что там ещё, засуха — опять опустели водохранилища, — пусть уж оно всё это стрясётся, наконец, а то совсем сил нет ждать.

Сибель наполовину немка, и у нее, в отличие от меня, конечно есть тревожный чемоданчик. А ещё оказалось, что все соседи её дома в Куртулуше, кроме нее и еще одной немки, снесли в своих красивых квартирах все несущие стены. Поэтому она поставила себе приложение, которое должно оповещать ее о землетрясении за тридцать секунд до. И вот вечер, они с дочерью почистили зубы и переоделись в пижамы, и приложение начинает орать. Сибель хватает Дефне, хватает тревожный чемодан, изо всех сил бежит до ближайшего перекрестка. И только там соображает, что, кроме нее, на улице никого нет, бросает взгляд на приложение и видит надпись «тест».

Взъерошенная женщина в пижаме с чемоданом на перекрестке — это я. И что-то мне подсказывает, что мне ещё долго не уйти отсюда.

Муж Али, когда был ещё только будущим мужем и мучался, пытаясь разгадать сложное устройство моей московской жизни, часто рассказывал мне такую притчу:

В одной деревне жил ходжа, который умел по вкусу табака определять, где он выращен. Ему приносили трубочку, он затягивался и говорил: это очень хороший табак, он из урфы. Или: замечательный табак, он из Аданы. 

Однажды над ним решили подшутить и перемешали три вида табака. Он затягивается раз, затягивается два, молчит. Ему говорят: ну как, ходжа, как табачок? Не могу понять, говорит он. Я затягиваюсь: Урфа. Задерживаю дым: Адана. Выпускаю: Мерсин. Я не знаю, хороший он или плохой. 

Это гениальная притча, которой можно описать далеко не только меня. А практически все: от подхода к выбору вина и кофе до устройства политических коалиций. Я с увлечением слежу за интригой "турецкие выборы», в том числе и потому, что она опять оказывается гораздо веселее, чем ожидалось. Когда вчера из оппозиционной коалиции вышла Акшенер - а я как раз зашла домой, где Али лежал на диване и смотрел ее в прямом эфире - я чуть попкорном не подавилась. Но похоже все к лучшему: когда у тебя в одной пачке крайне правые националисты и левые меньшинства, то это уже точно не хороший табак. 

Я наблюдаю очередной массовый исход в Измир среди знакомых — четвертый, наверное, на моей памяти. Сначала уезжали по политическим причинам, потому что приятно выпить вина на улице в муниципальном кафе в Рамазан, ну и вообще в Турции подобное тянется к подобному. Потом была пандемия, и люди поняли, что им гораздо приятнее сидеть взаперти у Эгейского моря. Потом случился жилищный кризис, но поскольку Измир принципиально не выдает внж иностранцам, там все еще дешевле, чем примерно всюду. А теперь, перед перспективой большого стамбульского землетрясения, люди уезжают, потому что куда спокойнее помирать под двумя этажами своего собственного дома, чем под восьмью этажами в плотнозастроенном шишли. Там хоть есть шанс, что если ты засвистишь в свой свисток, тебя кто-нибудь услышит. Есть и еще одно — уже вторых знакомых выселяют из сейсмоопасного дома с полицией, давая на сборы час. Мне кажется, тут я бы тоже в Измир поехала, там всем плевать, что и как на тебя упадет.

Что только я, грустно говорит Лена, продолжаю любить Стамбул и хотеть жить только здесь?

Блин, я обожаю Стамбул, я сама себе его выбрала, но меня достало, что тут ничего не меняется. Тут всегда политический кризис, природное бедствие, надежды всегда обманывают нас, как стамбульские таксисты, и воды в городе всегда остаётся ровно на 75 дней. Правда, насколько я знаю, в Измире с питьевой водой не лучше — а в зоне землетрясения её нет уже месяц. Наверное, моим друзьям кажется, что начать лучше с себя — так москвичи перед войной переезжали в Питер. Я же перед войной собралась с Танькой в Украину. А сейчас разобрала хлам, заказала новый диван и буду красить стены — и пусть магическое мышление однажды сработает, да?

Напомню, что в Турции 8 марта — это день работающих женщин, Emekçi Kadınlar Günü. И обычно женщины поздравляют с ним друг друга, а не вот это всё.
Всё это было очень весело ещё пару лет назад. У меня есть любимая история, как однажды, четыре года назад, Сибель опоздала на нашу восьмимартовскую вечеринку, потому что переводила 90-летнюю старушку через протест: та стояла у кордона, махала клюкой и говорила: мне бы, дочка, к женщинам, протестовать бы мне.

Ну а сегодня мы еле прорвались домой. Дикое количество полиции, буквально у каждого дома — в твиттере пишут, что улицы уже зачищены полностью и горько шутят, что вот чем, оказывается, занято сейчас государство. Им отвечают: нам в Хатае тоже стоило бы провести женский марш, может нас водичкой бы полили, пригодилось бы. Напоминаю, что в Хатае до сих пор нет воды, а за такие шутки можно и присесть месяца на два на три. Так что всё неправда! Государство не боится женщин! Они просто не так ему нравятся, чтобы смотреть, как они маршируют толпой.

Возвращались в воскресенье из Яловы через Еникапы и снова наткнулись на протест — нервные полицейские выставили щиты прямо на выходе из парома, площадь оцеплена, очень мрачные люди в черном очень громко кричат лозунги под флагами рабочих партий, давка у металлоискателей и в общем как всегда ощущение, что сейчас, вот-вот все это рванет на фиг.

Ну и пиздец происходит в нашей с тобой стране, Даша, — сказала я, наблюдая за всем этим с безопасного расстояния.

Ничего, мама, — ответила моя десятилетка. — Ты можешь говорить это слово, потому что я полностью разделяю твои чувства.

А потом оказалось, что это было празднование Навруза, дня весеннего равноденствия, который курды, и не только они, отмечают как Новый год. В этот день вообще-то едят гранаты, поют песни и прыгают через костёр, но это уже и на востоке страны-то не очень поощряется, что говорить о Стамбуле. Потом прочитала — даже на этой тесной площади умудрились двести с лишним человек арестовать за неправильное кричание.

Между тем, школа моей дочери тоже оказалась замешана в бурный скандал — семиклассники из параллельного кампуса решили отметить поход в Археологический музей римским салютом на его ступенях, а потом фото попало в соцсети и начался шитшторм. Но я наблюдаю за ним с большим весельем — какое счастье, что о том, как выглядит реальный фашизм эти школьники не имеют ни малейшего представления.

А тем временем с завтрашнего дня наступает Рамазан — месяц, когда никто не ест и все думают о душе, и наступает он очень вовремя, потому что мы все и так не едим.

Мясо со вчерашнего дня снова подорожало на треть, на районе закрылся мясник, я поимела долгую дискуссию с турецкими подругами на тему, можно ли считать вынужденное вегетарианство бедностью, если мясо стоит столько, что платить такие деньги граничит между роскошью и безумием. Они считают — бедность, я считаю — давно пора. Вчера в Инстаграмме мне попался рилз с рецептом супа: «обязательно приготовьте его, если у вас есть ложка фарша». Говорю Али: не за горами тот день, когда мы так и будем ходить в карфур, ложку фарша, пожалуйста.

Расчехлила капустные котлеты, Таня говорит, как всегда оптимистично: надо только добавлять во все блюда немного фасоли, и нам хватит протеина (на то, чтобы насушить сверчков к следующему году). Не будьте как я, не добавляйте в капустные котлеты фасоль.

В прошлом году несколько моих подруг поучаствовали в курином кооперативе – это когда ты на ферме арендуешь двух куриц, раз в месяц получаешь с них тридцаток яиц, а в конце года — двух свежих цыплят. Весь год я подхихикивала над Селен, которая то и дело ездила на другой конец города за своими яйцами. А теперь взяла у нее адресок, и скоро сама поеду вписываться за куру. Жаль, что это не стартап с приложением типа тамагочи. Чтобы в любой момент можно было понаблюдать за своей курицей и тебе приходило оповещение всякий раз, когда она снесет яичко.

Нашла ещё один выход — мясника, который продает деревенских кур из Амасьи — в отличие от магазинных, не со вкусом мокрой бумаги. Когда я заказала их впервые, он позвонил и сказал «Я должен объяснить вам наших кур». И долго обстоятельно рассказывал, откуда они, чем питаются, как выглядят и как ждали встречи со мной. Теперь, когда я унываю, а я почти все время унываю, или задумываюсь, не пора ли валить, я вспоминаю «tavuklarımızı size anlatmaliyim» и думаю, что никто больше, ни в какой стране не позвонит мне рассказывать про своих куриц. И так и живу.

Рассказали мне тут историю о настоящем турецком оптимизме, которая уже неделю не идет у меня из головы.

Брат знакомой собрался жениться, и невестка потребовала к свадьбе мраморный стол на двенадцать персон. Вся семья долго бегала по Стамбулу, искала мраморный стол желанной ширины и цвета. Стоил он в итоге больше двух тысяч долларов. Четыре грузчика несли его в квартиру. И теперь даже вся семья вместе не может его сдвинуть, чтобы хотя бы пыль протереть.

И я действительно думаю, что это настоящий оптимизм, верить, что в жизни должно быть что-то настолько крепкое, что наверняка переживет и твой брак, и тебя тоже. И даже если будет потоп, или пожар, или землетрясение, то мраморный стол наверняка перестоит их всех.

Я думаю, об этой женщине, которая каждый день приходит смотреть а свой мраморный стол, и наверняка чувствует, что в её жизни есть что-то надёжное, что-то наверняка.

И её эта мысль, почему-то, совершенно не пугает.

Пришла забирать Бенца из школы. Вообще он сам уже способен идти домой, но сегодня был дождь с градом, я пришла проследить, чтобы он не задерживался. Ровно когда я пришла, тучи разогнало и на полчаса выглянуло солнце и Беня побежал гонять мяч, а я зависла во дворе.

Школа — место, где я встречаюсь с турецким народом. В последнее время это обычно выражается в том, что я жду Бенца, а ко мне подходят разные влюбленные в Беню девочки и смотрят на меня долгим взглядом. Мой сын, конечно, тот ещё придурок, но единственная девочка в классе, которая об этом догадывается — его 22-летняя новая учительница.

А вас правда зовут Лиза? говорит одна из девочек. — А что это имя значит?

Вообще-то моё полное имя Елизавета, говорю я. Это значит обет Богу. А твое имя что значит, девочка?

Волшебный цветок, растущий под радугой в раю, отвечает девочка, и победно уходит.

И хотя она думает, что меня уделала вчистую, у меня есть козырь в рукаве. Было время, когда я пыталась объяснить туркам, что мое полное имя — это вроде как Элизабет, а они странно на меня смотрели. А потом оказалось, что Элизабет — это турецкий эвфемизм для мастурбации.

Но есть история еще лучше. Подруга моя Эва 12 лет сообщала всем, что её турецкого свёкра зовут Резалет. И все всегда страшно зависали, потому что это имя значит «позор». Я никак не могла разгадать, за что его так назвали. Защита от сглаза? (В хеттских мифах, которые мы читаем с Асей Штейн, есть сказка о мужчине, который назвал своего долгожданного первенца Злой, а второго сына Благой, но когда Злой вырос и начал отжимать у Благого землю и скот, все почему-то слегка удивились)

И только месяц назад мы узнали, что его на самом деле зовут Резилет, а это вариант слова Фазилет, и означает «добродетельный». Впрочем, резилет почти никто не использует, даже Сибель с Селен его значение узнали из словарей. Так что подозреваю, что семья этого мужчины, этнические грузины, не так хорошо говорили по-турецки, когда называли сына. Нашли имя в какой-нибудь книжке, и не подозревали, что над их бедным Резилетом всегда будет маячить тень Резалета.

Увидела, что в среду в Babylon будет симпатичный концерт под названием Benim Şehrim, Benim Sesim — «мой город, мой голос». Это турецкая часть программы Британского Совета Beats By Girlz, в рамках которого выбирают молодых музыканток, год устраивают им семинары и мастер-классы, а потом выпускают альбом и делают большой коллективный концерт. Это одна из вещей, которые я так люблю в Турции, когда выйдет какая-нибудь девчонка и как запоет! Прошлогодний коллективный альбом у них прямо миленький.

Но я наткнулась на эту историю и вспомнила про Корнелию Биницивеч, основательницу лейбла Ladies on Record, которая делала просто потрясающие подборки турецких исполнительниц 70-х. Их, кстати, можно послушать много где, не только в спотифае, но вот ссылки на ее страницу. Я давно думала, куда она подевалась, а оказалось, что она не просто не бросила Турцию и продолжает свой проект по открытию странной турецкой женской музыки, но и в Стамбуле прямо на следующей неделе, выступает в Noh Radio в Джихангире и в Bina в Кадыкее. И вот ее я просто дико, отчаянно рекомендую. В первую очередь, рекомендую послушать ее подборку турецкой женской психоделики, Istanbul Ladies on Records, потому что это разрыв сердца и мозга одновременно, странная, нежная и страстная музыка одновременно.

Ой, и инстаграммчик ее вот тут.

Вести турецкого телевизора: идёт ночное ток-шоу о том, как выжить, когда килограмм лука по 20 лир.

Перерыв на срочные новости.

Сначала включение из Украины: там, говорят, монахов из Лавры выгоняют, ужас.

В финале важные новости из России: там, говорят, 90-летняя старушка научилась фотографии. Вот какое у нее необычное хобби! Показывают скрюченную старушку, которая пытается сфотографировать девочку в платочке, причем дело происходит, кажется, на кладбище.

Обратно к ток-шоу: дурун-дурун аркадашлар, яйца были по 35 копеек, а теперь по четыре лиры, сыкынты вар.

Тем временем мой твиттер: предлагает подписаться на Эвана Гершковича и показывает детей-казаков, которые патрулируют московские ТЦ.

Тем временем в ток-шоу: начали говорить про помидоры и окончательно подрались.

А вы потом удивляетесь, почему вам несут такую пургу стамбульские таксисты (ну те, кто понимают, что они пытаются сказать). Правда же в том, что если бы по телевизору реально показывали бы годовщину Бучи или как российских пенсионеров забирает отряд спецназа, ломая руки, турецкие люди ещё резвее побежали бы из своей собственной страны, пока здесь не началось и их самой большей проблемой всё ещё остаются помидоры.

Йирми лира килосу кардешим йа айып бир шейи йа.

Но бывают и хорошие новости — нашу родственницу Бану Йылмаз, уволенную из университета Анкары в 2016 году за подписание письма «Академики за мир», суд на этой неделе восстановил в университете, и теперь она снова дочент доктор!

Это очень долгая история, и если долго, то википедия, а если коротко, то «Академики за мир» — это около довольно большая группа турецких академиков, которые 10 января 2016 года подписали открытое письмо «Мы отказываемся становиться соучастниками этого преступления» (здесь оно есть по-русски) , в котором выступили за мирное урегулирование конфликта с курдами на востоке страны. За это письмо им досталось по полной: их объявили террористами, некоторых посадили, большинство уволили, у уволенных забрали паспорта, чтобы они не уехали за границу. Пощадили, как ни странно, только Стамбульский университет, а вот Босфорский трясет до сих пор.

Когда Бану уходила, провожать её вышло больше 300 студентов. Они хотели продолжать ходить учиться к ней домой, но она не дала, открыла частную практику и, честно говоря, довольно неплохо себя чувствует. Если бы не забрали паспорт, уехала бы преподавать в Европу, но сейчас паспорт вернули, а ей и не надо уже. Я тогда ее спрашивала, не страшно ли ей, а она отвечала, что в ней гораздо более ярости, чем страха, ну и потом, увидишь, справедливость восторжествует.

И была совершенно права! Если уметь ждать, всегда можно дождаться какой-нибудь справедливости, даже в нашей сложной географии, все так.

Я уже совершенно запуталась, когда у нас Пасха, но мы для разнообразия отметим православную, 16-го, потому что католическая наступила рановато и мы к ней оказались совершенно не готовы.

И не только мы — в этом году почти нет украшенных витрин — странно выкладывать яйца перед постящимися в Рамазан — и греческие школы не объявили пасхальные маркеты — после землетрясения до сих пор, если честно, не до того.

Так что я сижу дома, и хочу сказать напоследок, что пасхальный чёрек в Джихангире, в нашей любимой пекарне с мозаикой, ничем не уступает историческим. И хотя в какой-нибуть Üstün Palmie Pastanesi декору больше и смешные печеные курицы, можно даже не гулять до Куртулуша, раз уж за углом по канону: тот же махлеп (приправа из вишневой косточки), та же дамла сакызы (сладость из смолы фисташкового дерева).

И каждый раз, забирая Дашку из школы, я покупаю свежее горячее рамазанное пиде и пасхальный чёрек, складываю их в один пакет, и радуюсь, и славлю мультикультурализм.

Casa Botter — возможно, первый образец стамбульского арт нуво, работы Раймондо д’Аронко, ещё и чудом сохранившийся — многим строениям архитектора повезло гораздо меньше (вспомним каракёйскую мечеть, которая утонула). Д’Аронко прибыл из Италии придворным архитектором султана Абдульхамида, и после большого землятресения 1894 года, сильно потрепавшего сегодняшний Бейоглу, очень старался перепридумать город красиво.

Casa Botter, построенная для придворного портного Жана Боттера, образец как раз такой исключительной красоты: жизнь должна была быть прекрасна и снаружи, в манящем высоком силуэте, и внутри, в манящих магазинах и атолье. А ещё это было первое здание, сочетавшее жилые помещения с атолье, и первый стамбульский модный дом.

Справедливости ради, мы так и не поняли, что именно в нём откроется теперь, но точно будут какие-то атолье и выставка с многозначительным названием «Мечты и истины». Главное, что леса уже сняли и вид этого здания не в том плачевном состоянии, в котором оно было эти годы, успокаивает сердце.