Что-то моя турецкая жизнь никак не перестанет быть театром абсурда. К завтрашнему дню Республики дети месяц готовили концерт, но коллективный мозг турецких управленцев никак не мог определиться, в какой день и кому его показывать. Вчера вечером, наконец, сообщили: концерт будет сегодня и показывать его дети будут сами себе. Днём пришло сообщение от городского управления: официальный концерт решено перенести на завтра. Потом сообщение от директора: разрешено допустить на концерт родителей. И в завершение от областного управления: поскольку у нас на районе завтра открывают культурный центр Ататюрка, то в нашей конкретно школе концерт переносится на какой-нибудь другой день. Солнечный. Вы не переживайте, мы вам за часик сообщим. 

Но я даже не про это. Вчера дашина учительница написала в группу: дорогие родители, если у вас дома есть лишняя футболка с Ататюрком, пожалуйста, наденьте ее. Даша очень переживала, что придет без футболки, а я говорю ей строгим голосом:   "дочь, понимаешь, футболка с Ататюрком это не та вещь, что просто валяется у людей дома, и ее можно найти в любой момент" И чтобы вы думали, сколько детей из класса в 30 человек пришли не в футболке с Ататюрком? Четыре! И их, конечно же, не взяли на общую школьную фотографию. 

Я давно мечтаю о том, чтобы в шоппинг-центрах ввели бесшумные комнаты, чтобы в них проораться. Прямо сейчас я в шопинг-центре, и мне очень не хватает комнаты поорать. Но вместо этого я дождусь детей с батутов и поведу покупать им футболки с ататюрком. Так, чтобы были дома на черный день. 

У нас, между тем, бананагейт — как будто не хватает уровня уже имеющегося бреда и надо подбавить. Неделю назад в телесюжете о том, как все подорожало, показали турка, который жаловался, что не может бананы купить. Не знаю, оштрафовали ли его уже за оскорбление турецкой республики, как актрису, что летом пожаловалась на цену вишен, но в ответ стали появляться вирусные видео, на которых арабы медленно и со смаком едят бананы. Всех порвало, Анкару, насколько я понимаю, еле удалось удержать от погрома, и вот сегодня министерство внутренних дел отрапортовалось, что семерых бананопоедателей поймали и депортировали. В общем, если вы в Турции, то будьте осторожны с бананами. И вообще с едой — в Турции публично жевать считается не совсем приличным, в парке — да, в транспорте и на ходу — лучше нет.

Вчера приходила Лена, мы говорили о морали.
Мы обе страшно устали на своих работах, поэтому могли только лежать на диванах как два параллельных тюфяка и потягивать лимончелло из чайных стаканов, не пьянея.
Мы говорили о том, откуда берется добро, как философский, социальный и биологический концепт.
И о том, что в Турции, например, добра в избытке.
Потом мы стали смотреть платья, которые Лена принесла моей дочери Даше, потому то Даша зачем-то растет на 10 сантиметров в год.
«Тут надо немного поправить, — сказала Лена. — Но это можно отнести к нашему портному»
«Да, — отвечаю, — только наш портной умер на прошлой неделе».
И Лена сказала, что это самая смешная вещь, которую она слышала в последнее время, и что она была у портного не далее, как в прошлый понедельник, и он был весьма жив.
А я ответила, что, может, конечно, и другой портной умер, потому что я прочитала новости у мухтара, но этот уже точно неделю закрыт.

И вообще — все уходят по одному. В прошлом месяце закрылся местный доктор Айболит, хозяин аптеки, получивший ее от дедушки, к которому можно было придти лечиться и он всех спасал. «Как же так, аби?» — спросила я его, когда увидела в аптеке коробки. Пора и честь знать, ответил он (но известно, что на самом деле его выселил вакыф, которому принадлежало здание). Перестал приезжать на своем грузовичке зеленщик, Мехмет аби, добрый старичок, выкрикивающий по улице «Эльма, эльмааааа». Продавец летних дынь и зимних апельсинов последний раз прокатил мимо дома на своей лошадке где-то год назад. Две недели назад закрылся «Ayakkabici baba», старичок, ремонтирующий обувь так, чтобы она становилась как новенькая. Его сосед, Хуссейн аби с лучшим в мире кокоречем (мы заходили его есть с некоторыми из вас, с потолка капала вода и беременная дочь хозяина переставляла ведра, было вкуснее всех стамбульских ресторанов), ушел еще раньше.

29 декабря закрывается главная, самая старая районная едальня, Ozkonaklar. Когда я прочитала новости, я как раз там обедала. Говорю, ну может еще что-то можно исправить? Может, другое место?». «Да мы все ждем не дождемся, когда эта лавочка прикроется, — говорит пожилой официант. — Где еще вы бы видели, чтобы люди так бегали туда сюда, ни минутки присесть? Это же каторга, а не работа».

А потом приезжают люди и говорят «нам бы хотелось видеть более современный Стамбул». Манят туристов глянцевые бока Галатапорта, алкоголь льется вольно, как Босфор. В греческих школах, католических церквях и элитных клубах эпохи республики как пузыри на воде проходят стремительные рождественские ярмарки, потому что надо успеть показать это хоть кому-то, пока оно не все. На месте закрывшихся из-за экономического кризиса локант открываются дорогущие рестораны, как будто никакого экономического кризиса и нет. Можно, мне кажется, расходиться.

Вот я, кажется, не очень старая, а уже видела конец двух городов. Только мою Москву было чуть менее жалко, поскольку она не так была завязана на людские истории. Архитектуру или тишину зимних дворов на Таганке можно носить и в памяти, все это немножко живо, пока я жива. А здесь может и правда пора и честь знать — а может доброта, которая действительно отличает этот город, рождается из этого миллиона незаметных связей с людьми?

За эти семь месяцев у меня было 777 причин удалить этот канал на фиг. Пусть я всё ещё лучше всех умею в стамбульскую повседневность, где жрать, какие выставки смотреть и как убеждать таксистов разлюбить путлера, я никак не могу найти интонацию, с которой обо всём этом разговаривать, да и желание всё это проживать. Не могла. До сегодняшнего дня.
А сегодня я шла по улице с мужем и навстречу нам шел тихий такой сухой старичок. И Али говорит ему неожиданно уважительно, мол, здравствуй, аби, а тот рассыпается «джаным, сыночек, и тебе здравствуй, лапушка, рыбка, не хворай». Я спросила, кто это, продавец ковров? Обычно именно такие сухие старички тащат из деревни на горбу старинные килимы. Но я никогда не видела, чтобы с ними так расшаркивались.
Нет, говорит Али задумчиво, это старый мафиози. Лет двадцать он уже в этом районе. Он у наркомафии раньше килером был. Грохнул несколько десятков человек. Сорок, не меньше.
И я сразу почувствовала себе где-нибудь в Аргентине 90-х, где вот так ходят по улицам старые сухие нацисты, и кто-то говорит про них: этот? Миллион-другой задушил. Подумала о том, как убийцами чаще всего становятся вот такие маленькие, ни на что другое не годные люди. Но вообще мало ли что ли этого добра на стамбульских улицах? Я часто рассказываю историю, как мы однажды ехали на острова, и перед нами сидело человек десять огромных мужиков, они подружились с маленькой Дашкой и один из них стал показывать мне видео: а у меня тоже, говорит, маленькая дочка пяти лет. Вот, смотрите, как она замечательно собирает и разбирает на скорость автомат Калашникова. А я наивный маленький идиот, и чаще всего только с опозданием понимаю, кто все эти люди и зачем им калаши.
В общем, всяких масонов, боевых отрядов, религиозных орденов, патриотов держав существующих и несуществующих и прочая и прочая тут и так было до фига. А теперь и лично нас стало много больше. Ходят толпами широкоплечие русские мальчики с пивом. Парень в переулке в Кадыкея лабает Цоя. Украинские женщины крепко сжимают руки детей, когда слышат русскую речь, а сами дети не могут понять, почему им не дают играть с такими же, русскоязычными, и приходят на площадках рассказывать про собачек и котиков, что остались «дома, в Николаеве». В Стамбуле каждый день на каком-нибудь перекрестке какой-нибудь фестиваль, бесплатный концерт или митинг в поддержку иранских женщин. Опять громко ссорятся соседи сверху, справа и слева, опять не снять жильё и никогда не найти работы. И каждый раз, когда я выхожу на улицу, мне приходится объяснять еще одному турецкому человеку, почему преступна и несправедлива эта война, и они всегда соглашаются, хотя изначально считали иначе (телевизор зло).
Но есть у меня и одно счастливое воспоминание — как мы едем со сбежавшей из Москвы Мариолиной де Дзулиани за тряпками на Большой Базар, и она смотрит из окна на его грязные хаотичные задворки и восклицает: а вот это совсем Неаполь! Люблю! Люблю!
Так и я: я всё ещё люблю тебя, странный город.

В подвале музея пера на биеннале налево детские занятия про экологию, направо квир-фестиваль. Подходят мамы в платочках, берут значки и постеры, а ещё можно, пока дети на уроке, посмотреть квир-документалку про музыку или добежать до мастер-класса про квир тик-ток. Беня говорит: а это то самое место, где можно быть против войны. Да, говорю, можно и сегодня побыть здесь против войны, в три часа. Беня: не, если три часа, то нет (на самом деле я не люблю водить детей на протесты, потому что они начинают подпрыгивать и вопить Украина! Украина! Как на футбольном матче, а это очень мешает, когда тебе стыдно по миллиону поводов)
это могло бы быть лучшее, что с нами случилось на этой неделе, но нет

Лучшее, что с нами случилось на это неделе - это книжный, который открыли в Кадыкее мои друзья Саша и Олег, лучшие люди на земле. Вообще для того, чтобы что-то делать сейчас, в войну, в чужой стране, надо очень точно знать, что ты делаешь, как и для кого. И мне очень нравится то пространство, которое сделали ребята - оно про чистую красоту, не про ценность культуру и прочее блабла, а главное про то, как важно смотреть на красивое, когда все в огне. Ну и цены у них, знаете, волнуют, боюсь, как бы другие книжные не пришли их бить за демпинг. https://instagram.com/blackmustachebooks?igshid=YmMyMTA2M2Y=

Рассказали способ бесплатно ходить на некоторые концерты в культурный центр Ататюрка: надо подойти ко второму охраннику справа и сказать «я по личному приглашению петра петровича, директора греческой школы». Вчера был шанс проверить, но я не дошла. Не очень понятно, почему именно директор греческой школы устраивает проходки на концерты африканских оркестров, но я просто всегда радуюсь тому, что греки и турки не начинают убивать друг друга, а то в последнее время нервно.

И ещё из почти вчерашних новостей: неделю забывала рассказать, что у меня под углом проходит фестиваль анимации, а он взял и кончился. Но вот можно еще успеть на показ докудрамы завтра в Газхане. Сама я радовалась фоткам, как по Босфору туда-сюда катается создатель студии Aardman Питер Лорд, но вообще напоминаю, что анимация не только про радость, а про возможность поговорить на всякие важные темы, на которые обычно не дают деньги минкульты, квир, женщины, насилии, беженцы и прочая драма реальной жизни. https://canlandiranlar.com/docudrama/

Я всякий раз, когда прихожу в любимый Куршунлу хан в Каракее, думаю, что вот прекрасная метафора турецкой жизни — она множится как мелкая морская живность, облепившая остов затонувшего корабля. Вот был, возможно, византийский храм, потом точно был гигантский храм католический, потом караван-сарай, который вроде сам Синан для Рустема паши собирал, а сейчас всё это обросло какой-то очень живой деятельностью, сидят старички, продают винтики, чинят веспы, строят странную хрень, накидывая железные хрени на старинные хрени, оп — и из коринфской капители и металлической хренотени получается прекрасный фонтанчик. Всё при деле.

Иногда среди этого возникают художники и мечтают всё это переобжить, но их сносит очередной экономическим кризисом. В последний раз, ещё перед пандемией, я говорила с русской девушкой Натальей, которая там теперь на втором этаже делает потрясающие стеклянные лампы и игрушки. «Я бы хотела, чтобы здесь был арт-кластер, — сказала она. — Место-то потрясающее». И я тогда подумала, что вот пусти русского человека куда-нибудь, он всюду сделает арт-кластер. И вовсе не факт, что это хорошо.

Но блин, кто бы мог представить, что все эти люди придут делать нам хорошо и здесь, и будут так невероятно нечеловечески бесить.

Бесят люди, которые хвалят местную демократию (да что вы в ней понимаете?), люди, которые костерят местную автократию (да вы сами откуда приехали?), люди, которые открывают бизнесы, и пишут в соцсетях, мол, непонятно, как 20-миллионный город мог прожить без их сырников (better keep lokal tone of voice вежливо пишут турки), люди, которые заводят телеграм-каналы про турцию и стамбул, чтобы писать туда тексты с чудовищными неприличными ошибками, путая буквально все, от названий районов до имен султанов (представляю, что было бы в России, если бы кто-то заезжий путал Александра III с его дядей, Великим князем Владимиром Александровичем), или бурно радуются в них, что нашли какое-то совершенно очевидное место, типа сетевой кафешки в «нашанташах» или интересуются презрительно, есть ли что-то «интересное» среди пары десятков стамбульских ресторанов мишленовского гида.

У меня давно бурлил про это гневный ругательный монолог, но тут я отвлеклась на собственную работу и потом задумалась: а чего я так бешусь-то? На то, что у них как будто продолжается жизнь, несмотря на военный терроризм и преступления буквально через дорогу? так и у меня продолжаются — я же не буду врать, что главной темой моей недели не была адская ссора с учительницей балета из-за неправильного пучка моей дочери. Что люди, ничего не зная, что-то вякают? так и я, не зная, вякаю всю свою жизнь. Но нежелание разобраться, как тут всё устроено, и понять, что оно уже всё прекрасно сложилось и без тебя — это мне кажется той самой имперской болезнью, что косвенно, через «Украина не заграница» привела нас как нацию к оправданию убийства. Я нигде, никогда не видела других людей с таким глубоким убеждением, что они лучше всех и всех сейчас научат.

Хотя на самом деле, это мы все сюда приперлись, и это нам учиться и учиться. Слушать музыку, смотреть фильмы, изучать язык, говорить с людьми, гулять. Жить маленькой жизнью: ау, вы больше не в империи. Не надо турецких людей чинить, они, если не дай бог услышат, что вы несете, прекрасно починят вас сами. И переварят и съедят и снова будут существовать на остовах как маленькие крабики, и будет хорошо.

Я, оказывается, никогда здесь не рассказывала про Главную Турецкую Песню — хотя мне казалось, что я повторяла этот спич уже двадцать тысяч миллионов раз и немного притомилась. Нет, это не Таркан, и даже не Сезен Аксу. Эта песня называется «Kendine iyi bak», и вся страна думает, что её написал курдский музыкант Ахмет Кайя, хотя её настоящий автор — музыкант из Сиваса Али Чинар, а Кайя автор аранжировки, но это неважно.

https://youtu.be/khIIaMjN-xI

Ахмет Кайя — это такой турецкий Галич эпохи раннего капитализма, ну если не считать, что как многие песенники, он свою музыку писал не сам. На своих очень левых и очень протестных песнях он построил выдающуюся карьеру и виллу в Валидечешме (а ещё он мой соседушка бывший — жил в Чукурджуме в ранних 90-х), пока не пошёл на принцип и не объявил, что будет петь на курдском. За это его обвинили в сепаратизме, приговорили к нескольким годам в тюрьме, но он успел бежать, в 43 года умер в Париже от сердечного приступа, и теперь лежит на Пер-Лашез. Многие его песни вполне могла бы взять себе гимном любая политическая оппозиция — например, «не молчи, усталый демократ» (yorgun demokrat). Всякий раз, когда в Турции случается очередная хренотенька, знакомые турки вздыхают в твиттере: что, опять пришло время слушать Ахмета Кайю и плакать.

Но хотя его песни звучат совершенно отчаянно, Самая Главная Песня, наоборот, о надежде. Там сначала поётся о всяких ужасных вещах, которые происходят кругом, и что боль не проходит, а конфликты не кончаются без крови. Но припев звучит так Kendine iyi bak, beni düşünme. Su akar yatağını bulur. Буквально: «Береги себя, обо мне не думай, вода течёт, находит русло».

Это очень турецкая песня — про то, что больно быть не перестанет, но что-то обязательно изменится. Вода течёт, камень точит. Это песня о том, что перемены неизбежны, даже когда верить уже не во что. Неудивительно, что 2018 году, когда я переехала в Джихангир, именно этой песней заканчивались здесь все вечеринки. Но и не только одни, близкая идея, например, стала центральной для стамбульской биеннале этого года. Её кураторы говорят, что взяли идею медленного обновления вместо немедленного урожая: «[Пусть эта биеннале будет компостом](https://bienal.iksv.org/en/17th-istanbul-biennial/curatorial-statement)».

Иногда я ужасно на всё это злюсь и думаю, что вот сижу-сижу, а как-то ничего лучше не делается, а вроде наоборот, делается только хуже и хуже день ото дня. Но ещё думаю, что когда я впервые эту песню услышала, идея, что однажды неизбежно станет полегче, была не так нам нужна. А теперь, хоть временные горизонты «полегче» не определены и туманны, мысль о нем вполне утешительна.

Зашла со знакомыми на “İsmi Lâzım Değil” в кёшк Абдульмеджида Эфенди — а она возьми и закрывается сегодня, 3 ноября, хотя вроде должна была быть открыта до 11 декабря. Вообще не поняла, что это было.

В саду рабочие ломали молотками золотую Медузу Горгону (у выставки в этом году было три главных темы: глаза, камень, змеи, а медуза их объединяла). Это было похоже на инсталляцию, жаль, не смогла снять — я сидела за входом с маленькой собачкой, которая до этого так перепугалась от запаха крови и туш на женском базаре в Зейреке, что не могла перестать трястись.

Потом дело пошло к закрытию, и рабочие потянулись домой, неся в руках пакеты с собранными во дворе опятами. Звучит как описание идеальной работы: весь день ломал молотом золотую Медузу из папье-маше, а потом собрал грибочков — и домой.

Жаль, что не успела сводить детей, так хотела дать им поиграть на арфе Орфея в подвале. Но вообще чувствуется некоторое облегчение, что осень стамбульских фестивалей, наконец, подходит к концу.

А то это всё очень истерически выглядело: кругом война, жрать нечего, квартиру не снять, но вот вам бесплатный концерт, и концерт, и выставка, и концерт, и танцы, и фейерверк, и кинопоказ, и кружок роботехники. Как будто вещи тоже немного обесценились, и их должно быть больше, больше, больше — так и мне дешевле купить штаны, чем, скажем, бутербод с колбасой.

Но нас ждёт новая утомительная эпоха — безумная череда рождественских ярмарок от представителей всех конфессий в каждом доступном углу.

Я тут немного перепрыгала и адски заболела, и на третий день, когда я не могла встать с постели, муж очень заволновался, поехал и привез мне келлепачу.

Келлепача — это такой острый суп из головы барашка. Перед тем, как его съесть, надо совершить магическое действие и добавить три ингредиента: ложку мелкого чеснока, ложку острого перечного соуса и ложку уксуса. Потом полить все лимоном и съесть до конца. Сегодня я уже сама немного хожу: можно сказать, что подействовали лекарства и сон, но нам нравится думать, что всё это алхимия. 

Вообще келлепача, как и всё, сваренное из внутренностей, считается похмельной едой. Поэтому заведения, где их готовят — чаще всего они называются işkembe salonu, салон потрохов, — обычно открывались поздно вечером и оставались открытыми до самого утра. Многие из них и сейчас работают круглосуточно, многим — по сто лет. Мы а последнее время ходим в Sarıhan в Караоке, но вообще идеальные потроховые супы чаще встречаются в странных местах: в фатихе, в кумкапы, в тарлабаши, где раньше все пили, а потом превентивно заедали похмелье супцом.

 Мне кажется, с любви к келлепаче Турция начинается как родина. Но сама я больше люблю другой суп, бейран: острый суп на выдержанном бульоне из бараньих ножек с перечной пастой и чесноком. идеальный бейран водится в газиантепской кухне: в своё время, устав от прогулок и всего, я обожала дождливыми вечерами завалиться в какой-нибудь köskeroglu и съесть тарелку бейрана от всех своих страданий.

В прошлом году 10 ноября снимала, как вставал в день смерти Ататюрка Босфор. В этом впервые за много лет дома, болею. Но всякие упражнения в хеттской мифологии, которыми занимаюсь в последний год, заставили задуматься о связи этой смерти с древним анатолийских культом солнечного бога. Конечно, бог-Солнце умирает зимой, но он должен воскресать весной, что же делать?

И поняла, что и тут Отец нации всё предусмотрел, назначив на весну два главных национальных праздника: день детей 23 апреля и день молодежи 19 мая. Последний всё пытаются укоротить за слишком короткие шорты марширующей на стадионе молодёжи, но кто встречал в Турции 23 апреля знает, насколько это Самый Главный День.

А всё почему? Потому что Бог умер, но возвращается ежегодно сотнями тысяч своих детей. Гениально, я считаю.

Все мои обещания себе самой что-то здесь про Стамбул рассказывать споткнулись об адские турецкие гриппы, прямо как перед короной (тогда, проснувшись в феврале 2020-го от долгого свиного гриппа, я обнаружила, что все кругом закапано кровью из дашиного носа, вся еда стухла, а посреди блюёт кошка, и мы совсем не знали, что это только начало). Сейчас первая неделя за два почти месяца, что я могу дышать, и я бегу. Готовлю приезд детского спектакля по Петсону и Финдусу, и это страшно успокоительная штука: днем бегаю по Бомонти, собирая в чемоданы 60-х годов старинные корзинки и чайники для реквизита, ночью пишу письма «про продайте нам подарки подешевле». Не знаю, можно ли рекомендовать заложенный нос, отит и постоянную температуру 39 как средство от навязчивых мыслей о войне, но детские спектакли, наверное, можно — приходите.

Но я не об этом. Я опять хочу придумать каких-то чисто стамбульских рецептов счастливой жизни, но все забываю написать. Мы в декабре носимся с кораблей на балы: рождественские ярмарки на каждом углу, странные сборища в странных местах. Моё любимое — традиционная рождественская британская пантомима, которую здесь ежегодно устраивает группка местных учителей-англичан. Их сильно поубавилось с экономическим кризисом, и уже не так смешно, как шутки про кебаб в Белоснежке пять лет назад, и всё-таки это какой-то кусок чисто стамбульского счастья: оперная певица из Аргентины, переодевшись в пирата, тыкает пластиковым ножом Бене в нос, дети хором кричат «Behind you» и режиссер устраивает себе традиционный выход в костюме скелета (танец-скелет есть в каждой пантомиме, сколько я на нее хожу).

Но при этом настоящие покой и воля привалили мне нечаянно. В этом году на рождественские ярмарки я шла с конкретной целью: прикупить бухла. Обычно это значит домашний лимончелло у итальянцев, но до них мы в этот раз не дошли. Зато дошли до греков с их рождественскими ликёрами. На ярмарке в греческой начальной школе были настоящие греки, которые продавали ликёры в красивых маленьких бутылочках по 350, и армяне, притворившиеся греками, у которых были высокие красивые бутылки по 160. НО! Оказалось что напротив, в армянском лицее, в маленькой комнатке, сидят армяне, которые никем не притворяются, и у них ликёры по 70. Правда, только двух видов, клюквенный и из пассифлоры, которая страстоцвет и которая главное местное успокоительное. В общем, купила я ликёр из страстоцвета, пью каждый день по рюмашечке, и вдруг обнаруживаю, что вещи стали меня гораздо менее беспокоить. В том числе тюремный срок Имамоглу — во-первых, это не конец, а только начало, во-вторых, у него все еще будет лучше, чем у нас, а в-третьих, если в Турции вздрагивать от каждого приговора, вообще лучше не жить.

У меня два дня творческой командировки в Анталию, которую я ждала с невероятным нетерпением, потому что я ужасно устала быть всем мамой, готовить печенья, собирать и стирать горы белья, делать с Дашей домашку по три часа, бежать по утрам через Босфор на цирковые уроки, заказывать и прятать новогодние подарки и слушать нытьё моих детей, что дом недостаточно украшен к праздникам, для печений куплено мало глазури, а в школьном завтраке недостаёт сушеных яблок. Вот, думаю, доеду до аэропорта и сразу сяду спокойно писать рекламу, дозаказывать искусственный снег и переводить документалку про трудовые лагеря Казахстана. В общем, приехала я в аэропорт пораньше, сдала два чемодана с винтажными немецкими часами и плетеными французскими корзинками для реквизита, села, и хоть бы пять минут попереводила: сначала ко мне прилепилась пожилая казахская пара, и мы на трех языках искали им гейт, пока не выяснили, что мы на одном самолете (ну теперь я спокоен, дочка), потом я довела до гейта в Адану красивую курдскую женщину, которая не могла найти лестницу вниз (до рейса двадцать минут — вы обязательно успеете) и только что помогла старушке, с ног до головы покрытой татуировками, разблокировать новую сим-карту. Не убежишь, в общем, от себя.

Апд: ну все, только что меня назвали «Ходжа» двое мужчин в два раза старше меня, в шапочках, и пошло. Где гейт, ходжа? Надо сказать, что ходжой (учителем) меня до этого называли только однажды, букинист в ортакее, когда оказалось, что я уже читала все книги, которые он мне пытался подсунуть.

Ужасно стало в городе нервно, прямо хоть не ходи.

В Кадыкее мы которую неделю уходим с цирка через толпы полиции, приезжающей сторожить сторонников HDP. Даша хотела в комиксовом купить Heartstopper, но на турецком осталось только два последних тома, у нас такой странный закон против ЛГБТ теперь в Турции, говорит мрачная продавщица, что лучше их и не печатать больше (но свободно можно купить на английском). Ты что, не знаешь, говорит Али, что главный теперь орёт против ЛГБТ через день с трибуны. Ещё, говорю, его слушать, мне достаточно своего.

Самое странное воспоминание этой осени — когда Даша мне позвонила из школы, рыдая, что ей приснился плохой сон и пусть я ее заберу пораньше. Я поехала к дочери, но оказалось, что в этот день отменили митинг против насилия над женщинами, и кругом наглухо оцепленной Истикляль стояли толпы очень юных полицейских, явно студентов академии, приехавших, чтобы бить женщин, которые хотят митинговать против насилия над женщинами. Мы еле прорвались друг к другу.

На Истикляль после взрыва запретили петь, танцевать и продавать чебуреки — чебуреки правда, спрятались под навесом и утешают нас хоть чем-то, а на улице этой уже десять лет делать нечего.

Из продуктовых докладывают о толпах мрачных людей, закупающихся на последние перед новогодним повышением.

Владельцы небольших бизнесов не спят, считая, кого уволить после повышения минимальной заработной платы — повысить-то повысили, а откуда платить не рассказали.

Все это немного напоминает ранние 90-е — незабываемую часовую очередь за хлебом в 89-м году (и четырехчасовую за конфетами). То же ощущение глухого отчаяния толпы, какого-то поворотного момента, после которого может стать очень плохо, а может — как-то лучше, но совершенно неясно, как, и вообще мы пессимисты, потому что жизнь нам пока (почти) ничего хорошего не показывала. Как бы пережить эти выборы — о дожить до следующих уже и мечтать боюсь.

Землетрясение в Турции — это всегда катастрофа, потому что его всегда ждут, но к нему никто никогда не готов, и в общем достаточно немного тряхануть этот карточный домик, чтобы все на фиг посыпалось. («из говна и палок» в случае Турции — это не образное выражение).

Но ночное землетрясение 6 февраля — это что-то чудовищное даже по этим турецким меркам. Это огромная территория — весь турецкий восток. И надо понимать, что сегодня половина Турции — оттуда. У половины моих турецких знакомых, включая моих детей, есть родственники в Газиантепе, Диярбакире, Адыямане, Малатье, Мараше и тд. У турков вообще есть манера перемещаться с востока на запад массой, уходя через стамбул в европейский закат, но это другое. Главное, что эти города — это и есть та глубинная Турция, откуда все сегодня родом. А землетрясений такой силы в стране не было никогда, в регионе — более 500 лет (а скорее — с Антиохийского землетрясения 526 года). И число погибших совершенно точно раз в десять больше официально объявленных, большинство всё ещё под завалами.

Мы проснулись сегодня в пять утра от звонка брата Али — он вышел утром после первого сильного толчка из дома, единственной деревенской хижины сохранившейся в новеньком квартале, и обнаружил, что дома кругом сложились стопкой. Правда, сообщить нам об этом он не смог, связь уже барахлила. Сейчас уже звонят родственники из Адыямана и перечисляют оставшихся под завалами. Сломан мост — невозможно приехать, уехать. Нет ни спасателей, ни скорых. Люди сами разбирают завалы и раскидывают мертвых налево, раненых направо, и потом отвозят их с больницу на своих машинах.

Наши близкие родственники в порядке, но под завалами погибли родители жены племянника Али, на свадьбу которого мы ездили семь лет назад. Я несколько раз была в этом доме, и открыв фото, рассматривала фоны семейных портретов — весь в кружевах, в цветочках, с салфеточками на каждом столике, бокалами, вручную обклеенных кружевами и кофейных сервисах, из которых бесконечно подавали турецкий кофе. Теперь их можно добавить к кухне с петухом в Харькове, желтой кухне в Днепре — мысленных картинах навсегда разрушенной мирной жизни.

Про помощь — я, честно говоря, не знаю, как передать ее эффективнее. В Декатлонах, говорят, все скуплено еще с утра. С района едет по несколько машин в день с гуманитаркой. Я отправила денег в АФАД — это государственный турецкий МЧС, а потом послушала родственников и отправила в AKUT https://www.akut.org.tr/en/donation - это волонтерская организация, которая занимается разбором завалов. И туда, и туда можно отправить помощь из-за границы.

Одно точно знаю — прямо сейчас вся Турция что-то делает — отправляет деньги, собирает вещи, кто может, поехал разбирать завалы, кто-то бесконечно звонит близким, а кто-то просто не может отойти от телевизора, где рыдают и дикторы, и корреспонденты.

Мы столько раз повторяли слова «ужасная трагедия» за этот год, что они чуток поистрепались, и все же — это ужасная, чудовищная трагедия, масштабы которой нам еще предстоит осознать.

У мужа моего Али был лучший друг по имени Хайдар.

Хайдар был круглым, улыбчивым, очень добрым и очень левым инженером, который всю свою жизнь провел на атомных станциях в России, был страстно влюблён в русскую культуру, начинал любой разговор с «какая чудесная все-таки книга Карамазовы», а заканчивал «ну ведь Ленин был лучше, чем Сталин». Нет! Злобно отвечала я, и мы начинали спорить. «Как можно было проебать страну, в которой вам бесплатно давали квартиры,» ругался он. «Это не ты в этой стране три часа стоял в очереди за туалетной бумагой,» ругалась я.

Ужасно я его любила. Он очень мечтал жениться, завести семью, но по местной традиции прежде всего использовал весь свой немаленький заработок, чтобы поставить на ноги братьев. Старший, Кадыр, стал политиком, средний, Музаффер, стал археологом, одним из лучших в районе, младший, Мустафа, доучивался на врача.

Пять лет назад у Хайдара обнаружилась агрессивная форма рака. Он вернулся в Адыяман, купил братьям большую квартиру в новеньком доме, отстроенном так, чтобы он выстоял во время землятресения, и умер у них на руках. Средний, Музаффер, продолжил приезжать в Стамбул, пил чай, увлеченно рассказывал про землю, которую обошел пешком, и про находки из любимого им неолита.

Боюсь, что вы знаете, чем кончилась эта история. Их тела достали из-под обломков новенького, защищенного от землетрясения дома только позавчера вечером. До этого была надежда — дом обвалился не до конца. И кто знает, может она была и раньше, если бы спасательные группы появились в городе не к вечеру второго дня. Дому было шесть лет. Младшему брату, Мустафе, 23.

Сложно перестать рыдать — какая-то жесточайшая несправедливость. На этом фоне я послушала вчера нашего главного, который выступил про неумолимость судьбы, кисмет, и мол всех не спасешь и ко всему не подготовишься, и могу только ответить: будьте вы прокляты. Те, кто строят, как бог на душу положит, кто принимает здания, построенные как бог на душу положит, кто считает, что в сейсмоактивной зоне не обязательно всегда быть готовым к большому землетрясению, потому что кисмет, кому суждено, тот и выживет.

А ссылку на статьи Музаффера оставлю тут. Вдруг кому-то еще интересно про адыяманский неолит (мне! Но мне он уже не расскажет)

https://independent.academia.edu/muzafferozciris

Я не знаю, как вы, дорогие мои, а я не в порядке.

not ok, как принято сейчас говорить в турецком Инстаграме: «я/ты/он/она not okey».

Мне вот давно было любопытно — в какой момент мои новые друзья, понаехавшие в Турцию в последние пять лет, побегут отсюда, сверкая пятками. Потому что нельзя жить здесь и не осознавать, что в любой момент небо может упасть тебе на голову в самом буквальном смысле. Более того, оно обязательно так и сделает, и как ни готовься, ты никогда не можешь быть к такому готов.

Ведь если в Городе и есть что-то постоянное — что здесь постоянно копится какое-то напряжение, и в итоге случается бунт. Или землетрясение. Или погром. Или военный переворот. Или взрывы на площадях и у полицейских участков. Или стремительный экономический кризис. Или и то, и другое, и третье, и двадцать пятое одновременно.

И, казалось бы, вот оно уже одновременно случилось — экономический кризис, политический, землетрясение, практически уничтожившее дивный Хатай, а заодно Малатью, Адыяман, Кахраманмараш, всех этих городов больше нет. Куда дальше.

Но на самом деле всем понятно, что это только начало. Напряженное ожидание этого неизбежного взрыва чувствуется абсолютно во всем, в толпах полиции на улицах, в том, что внезапно на этих улицах стало очень мало турок, все заняты завалами, в неловком закручивании гаек, которые и так уже завинчены до предела. А вот мы сейчас закроем вам соцсети, отправим университеты на удаленку, чтобы люди не разговаривали, не отправим военных в зону бедствия, чтобы они там с народом не объединились, отменим зрителей на футбольных матчах, чтобы не призывали правительство в отставку. Боже упаси, или как написано на бамперах турецких маршруток, Allah korusun.

Но все это уже бессмысленное дергание. Мертвому припарка. Точно так же, как 2005 шатров, приготовленным турецким Красным Полумесяцев за двадцать лет работы, не вместят миллионов, оставшихся без дома, спящих в мечетях, живущих в домах, что могут обвалиться с каждым афтершоком, так и никакое ограничивание соцсетей не приведет к молчанию.

«Скорее бы это уже, наконец, случилось,» — говорит Сибель, и ровно об этом мы все думаем. Неизбежное стамбульское землетрясение выше семи баллов, смена власти или жестокий спектакль её удержания, что там ещё, засуха — опять опустели водохранилища, — пусть уж оно всё это стрясётся, наконец, а то совсем сил нет ждать.

Сибель наполовину немка, и у нее, в отличие от меня, конечно есть тревожный чемоданчик. А ещё оказалось, что все соседи её дома в Куртулуше, кроме нее и еще одной немки, снесли в своих красивых квартирах все несущие стены. Поэтому она поставила себе приложение, которое должно оповещать ее о землетрясении за тридцать секунд до. И вот вечер, они с дочерью почистили зубы и переоделись в пижамы, и приложение начинает орать. Сибель хватает Дефне, хватает тревожный чемодан, изо всех сил бежит до ближайшего перекрестка. И только там соображает, что, кроме нее, на улице никого нет, бросает взгляд на приложение и видит надпись «тест».

Взъерошенная женщина в пижаме с чемоданом на перекрестке — это я. И что-то мне подсказывает, что мне ещё долго не уйти отсюда.