В Стамбуле каждый день что-то открывается — осмысленные арт-пространства, бесмысленные арт-пространства в красивых исторических местах, выставки в хамамах, фестивали на фабриках. И несмотря на пандемию, кто-то приезжает — Моника Беллуччи и Мишель Гуревич. В общем, он стремительно превращается в Москву начала нулевых, в которой внезапно появилось все одновременно. У нас даже открылась своя маленькая «Стрелка» — пространство Postane в здании бывшей английской почты в Галате, где на нескольких крошечных этажах вместили выставку, офис, библиотеку, копеечное кафе, маленький магазинчик страшных органических овощей. В сувенирной лавке все вещи сделаны женскими кооперативами и доходы идут на поддержку уязвимых слоев населения. А на крыше огородик в кадках и раз в неделю любой желающий может придти и что-нибудь посадить. Есть у нас теперь и собственная «Крыша мира» — пространство dekk на задворках конгресс-центра в Харбие с дизайнерским маркетом, старыми игровыми автоматами, площадкой для скейтбордов, еженедельными бесплатными концертами, киосками с деликатесами и впечатляющим видом на Босфор. Я туда ходила за сендвичем с пастрами в первую стамбульскую дели, и он стоил того, чтобы за ним идти.
Забавно, что чем все это иностраннее выглядит, тем становится желаннее. Так, в бейгльной, открывшиеся рядом с моим домом, прямо на входе написано «еврейская еда из Бруклина», внутри подают бейгл с беконом, oh, the irony. А какие-то курдские мальчишки открыли напротив начальной школы магазин бабл-ти, где все эти чаи называются именами мировых столиц: Барселона, Рим, Берлин. В общем, Стамбул понемногу и сам превращается в мировую столицу, которой всегда хотел быть — те же невозможные цены на жилье, ужасные пробки и бесконечные разговоры о жилье и пробках. Что тоже освежает — раньше мы говорили только о еде.
Тем временем в пяти минутах от меня, на площади Таксим, репетирует городской оркестр — в день республики, 29 октября, будут открывать Культурный центр Ататюрка. Его сносили и строили заново на том же месте. Зачем — не спрашивайте меня, это типичный nobody’s business but the Turk’s, но ответ «потому что он был уродливый, а стал красивый» принимается. Впрочем, еще внутри выстроили красный купол, и теперь этот купол рифмуется с куполом новой таксимской мечети и православной церкви святой Троицы тут же за углом. То есть наше городское планирование следует замыслу великого Синана, как законы не слишком изменились со времен законодателя — на холмах в куполах.

купола передают привет!

ААА, не могу, надо поорать. Помните нового директора нашей школы, которому чуть руку не отстрелили, а теперь он пришел к нам и все говорят, какой он молодец, затеял курсы роботехники, театральный кружок с лучшей в городе труппой и казалось, что жизнь сейчас поменяется?
В общем, звонит мне на днях моя подруга Сибель (в реальности — главный герой всех моих стамбульских приключений) и немного заикается. Дело в том, что она тоже отдавала дочь в прошлом году в нашу школу, но забрала через полгода после чудовищных терок с учительницей, которая требовала собрать ей две тысячи лир на кожаный пиджачок ко дню учителя и перестала разговаривать с Дефне, дочерью Сибель, после того, как Сибель ей что-то возразила. В общем, адовая была женщина, прямо Долорес Амбридж.
В общем, теперь сидит Дефне в частной школе, которую тайно содержит католический орден, а Сибель работает на курсах немецкого от Гете-института. До этого она помогала устраивать благотворительные программы для курдских детей и детей-беженцев, но там всех арестовали за подозрительную благотворительность. На эти курсы какая-та сумасшедшая очередь, считается, что только они способны обеспечить детям путь в Германию, люди стоят в очереди в день записи с 4 утра, скандалят, подкупают, вот это все.
И тут ей звонит наш новый директор и говорит, Сибель ханым, устройте пожалуйста к вам моего сына, и вообще, приходите чай пить, мы по вам очень скучаем. С чего бы это вдруг, отвечает Сибель, я вас знать не знаю, и вообще, с вашей школой рассталась не самым лучшим образом. Ох да, отвечает директор. Но Сибель ханым, знали бы вы, как я здесь несчастен. Все они козлы! Ни хрена не знают и не понимают. Я им хочу добра! А они хотят только курсы Корана. Ты этого, зама моего, видела вообще? Он же урод. Я им курсы роботехники нашел, театр! А они все отменили! Я так несчастен! Давайте дружить! Давайте будем вместе против этого жестокого мира.
И я было ответила, тебя разыгрывают, Сибель, но тем же вечером отменились курсы роботехники. А только что пришло сообщение, что отменяют театр. В курсах Корана для четвертого класса я проходила с Дашей электронный экзамен. Нас спросили: если я буду верить в Аллаха, получу ли я жизнь вечную. Мы ответили: «Конечно, нет» — и все завалили.
(на всякий случай для тех, кто не понимает правил турецкой дипломатии — сколько бы ни было в словах директора правды, он все равно врет, как дышит, в школе его никто не обижает, все так же расстроены, как и он, а запрет на внешних учителей идет со стороны министерства образовании)

Не успеваю, ничего, дорогие, простите, но две вещи расскажу по-быстрому. Первая — с прошлого понедельника в Турции ввели правило, что валюту можно менять только по паспортам. И теперь все, кто хотят покупать доллары и евро, бояться покупать доллары и евро. Что это значит? это значит что в любой частной лавочке Султанахмета у вас с радостью купят ваши доллары по курсу выше официального, если вдруг. Ну так, лайфхак

Я же пережила совершенно сюрреалистический экспириенс вчера, когда подавала документы на продление внж (я жду гражданство, но этот и так небыстрый процесс тормозится из-за короны).
Нам выпало придти в отделение полиции в кумкапы, прямо посреди рыбных ресторанов, где двенадцать лет назад мы встретились впервые.
Внутри две охранницы и один немой охранник, огромные потолки и деревянные окна. Всех подающих загоняют в комнату без окон и рассаживают по кругу. Затем приходит охранница и кричит: «Встать! Идти!» и все должны встать и ходить по кругу.
Одна отбирает несколько человек из начала очереди, уводит их, а другая кричит оставшимся «Сесть! займите места! пересаживайтесь по кругу! пересаживайтесь быстрее».
На следующем этапе тебя отводят в длинный коридор, где тоже надо было очень стремительно пересаживаться и «скользить», а две охранницы руководили движением с двух его сторон. «Встали! Пошли! Остановились! Пересаживаемся! Скользим вперед! Скорее!»
Затем еще одна комната, уже с окнами, где надо было ходить по кругу, а потом пересаживаться, и оттуда уже тебя забирает и отводит на подачу документов немой (!) охранник.
И в общем, это конечно немного напоминает безумное чаепитие из «Алисы», но если вы думаете, что я удержалась от комментария в духе «а в следующей комнате у тебя заберут одежду, а в третьей газ, а в четвертой золотые зубы выковыривают», то нет, это увы, было страшно похоже. И страшно было, что только у нас с Али, в общем, самых защищенных и благополучных в этой бесправной толпе, были какие-то силы ржать над процессом. В основном там какие-то совершенно забитые несчастные люди или очень говорливые восточные мальчики из агентств.

Что-то моя турецкая жизнь никак не перестанет быть театром абсурда. К завтрашнему дню Республики дети месяц готовили концерт, но коллективный мозг турецких управленцев никак не мог определиться, в какой день и кому его показывать. Вчера вечером, наконец, сообщили: концерт будет сегодня и показывать его дети будут сами себе. Днём пришло сообщение от городского управления: официальный концерт решено перенести на завтра. Потом сообщение от директора: разрешено допустить на концерт родителей. И в завершение от областного управления: поскольку у нас на районе завтра открывают культурный центр Ататюрка, то в нашей конкретно школе концерт переносится на какой-нибудь другой день. Солнечный. Вы не переживайте, мы вам за часик сообщим. 

Но я даже не про это. Вчера дашина учительница написала в группу: дорогие родители, если у вас дома есть лишняя футболка с Ататюрком, пожалуйста, наденьте ее. Даша очень переживала, что придет без футболки, а я говорю ей строгим голосом:   "дочь, понимаешь, футболка с Ататюрком это не та вещь, что просто валяется у людей дома, и ее можно найти в любой момент" И чтобы вы думали, сколько детей из класса в 30 человек пришли не в футболке с Ататюрком? Четыре! И их, конечно же, не взяли на общую школьную фотографию. 

Я давно мечтаю о том, чтобы в шоппинг-центрах ввели бесшумные комнаты, чтобы в них проораться. Прямо сейчас я в шопинг-центре, и мне очень не хватает комнаты поорать. Но вместо этого я дождусь детей с батутов и поведу покупать им футболки с ататюрком. Так, чтобы были дома на черный день. 

У нас, между тем, бананагейт — как будто не хватает уровня уже имеющегося бреда и надо подбавить. Неделю назад в телесюжете о том, как все подорожало, показали турка, который жаловался, что не может бананы купить. Не знаю, оштрафовали ли его уже за оскорбление турецкой республики, как актрису, что летом пожаловалась на цену вишен, но в ответ стали появляться вирусные видео, на которых арабы медленно и со смаком едят бананы. Всех порвало, Анкару, насколько я понимаю, еле удалось удержать от погрома, и вот сегодня министерство внутренних дел отрапортовалось, что семерых бананопоедателей поймали и депортировали. В общем, если вы в Турции, то будьте осторожны с бананами. И вообще с едой — в Турции публично жевать считается не совсем приличным, в парке — да, в транспорте и на ходу — лучше нет.

Вчера приходила Лена, мы говорили о морали.
Мы обе страшно устали на своих работах, поэтому могли только лежать на диванах как два параллельных тюфяка и потягивать лимончелло из чайных стаканов, не пьянея.
Мы говорили о том, откуда берется добро, как философский, социальный и биологический концепт.
И о том, что в Турции, например, добра в избытке.
Потом мы стали смотреть платья, которые Лена принесла моей дочери Даше, потому то Даша зачем-то растет на 10 сантиметров в год.
«Тут надо немного поправить, — сказала Лена. — Но это можно отнести к нашему портному»
«Да, — отвечаю, — только наш портной умер на прошлой неделе».
И Лена сказала, что это самая смешная вещь, которую она слышала в последнее время, и что она была у портного не далее, как в прошлый понедельник, и он был весьма жив.
А я ответила, что, может, конечно, и другой портной умер, потому что я прочитала новости у мухтара, но этот уже точно неделю закрыт.

И вообще — все уходят по одному. В прошлом месяце закрылся местный доктор Айболит, хозяин аптеки, получивший ее от дедушки, к которому можно было придти лечиться и он всех спасал. «Как же так, аби?» — спросила я его, когда увидела в аптеке коробки. Пора и честь знать, ответил он (но известно, что на самом деле его выселил вакыф, которому принадлежало здание). Перестал приезжать на своем грузовичке зеленщик, Мехмет аби, добрый старичок, выкрикивающий по улице «Эльма, эльмааааа». Продавец летних дынь и зимних апельсинов последний раз прокатил мимо дома на своей лошадке где-то год назад. Две недели назад закрылся «Ayakkabici baba», старичок, ремонтирующий обувь так, чтобы она становилась как новенькая. Его сосед, Хуссейн аби с лучшим в мире кокоречем (мы заходили его есть с некоторыми из вас, с потолка капала вода и беременная дочь хозяина переставляла ведра, было вкуснее всех стамбульских ресторанов), ушел еще раньше.

29 декабря закрывается главная, самая старая районная едальня, Ozkonaklar. Когда я прочитала новости, я как раз там обедала. Говорю, ну может еще что-то можно исправить? Может, другое место?». «Да мы все ждем не дождемся, когда эта лавочка прикроется, — говорит пожилой официант. — Где еще вы бы видели, чтобы люди так бегали туда сюда, ни минутки присесть? Это же каторга, а не работа».

А потом приезжают люди и говорят «нам бы хотелось видеть более современный Стамбул». Манят туристов глянцевые бока Галатапорта, алкоголь льется вольно, как Босфор. В греческих школах, католических церквях и элитных клубах эпохи республики как пузыри на воде проходят стремительные рождественские ярмарки, потому что надо успеть показать это хоть кому-то, пока оно не все. На месте закрывшихся из-за экономического кризиса локант открываются дорогущие рестораны, как будто никакого экономического кризиса и нет. Можно, мне кажется, расходиться.

Вот я, кажется, не очень старая, а уже видела конец двух городов. Только мою Москву было чуть менее жалко, поскольку она не так была завязана на людские истории. Архитектуру или тишину зимних дворов на Таганке можно носить и в памяти, все это немножко живо, пока я жива. А здесь может и правда пора и честь знать — а может доброта, которая действительно отличает этот город, рождается из этого миллиона незаметных связей с людьми?

За эти семь месяцев у меня было 777 причин удалить этот канал на фиг. Пусть я всё ещё лучше всех умею в стамбульскую повседневность, где жрать, какие выставки смотреть и как убеждать таксистов разлюбить путлера, я никак не могу найти интонацию, с которой обо всём этом разговаривать, да и желание всё это проживать. Не могла. До сегодняшнего дня.
А сегодня я шла по улице с мужем и навстречу нам шел тихий такой сухой старичок. И Али говорит ему неожиданно уважительно, мол, здравствуй, аби, а тот рассыпается «джаным, сыночек, и тебе здравствуй, лапушка, рыбка, не хворай». Я спросила, кто это, продавец ковров? Обычно именно такие сухие старички тащат из деревни на горбу старинные килимы. Но я никогда не видела, чтобы с ними так расшаркивались.
Нет, говорит Али задумчиво, это старый мафиози. Лет двадцать он уже в этом районе. Он у наркомафии раньше килером был. Грохнул несколько десятков человек. Сорок, не меньше.
И я сразу почувствовала себе где-нибудь в Аргентине 90-х, где вот так ходят по улицам старые сухие нацисты, и кто-то говорит про них: этот? Миллион-другой задушил. Подумала о том, как убийцами чаще всего становятся вот такие маленькие, ни на что другое не годные люди. Но вообще мало ли что ли этого добра на стамбульских улицах? Я часто рассказываю историю, как мы однажды ехали на острова, и перед нами сидело человек десять огромных мужиков, они подружились с маленькой Дашкой и один из них стал показывать мне видео: а у меня тоже, говорит, маленькая дочка пяти лет. Вот, смотрите, как она замечательно собирает и разбирает на скорость автомат Калашникова. А я наивный маленький идиот, и чаще всего только с опозданием понимаю, кто все эти люди и зачем им калаши.
В общем, всяких масонов, боевых отрядов, религиозных орденов, патриотов держав существующих и несуществующих и прочая и прочая тут и так было до фига. А теперь и лично нас стало много больше. Ходят толпами широкоплечие русские мальчики с пивом. Парень в переулке в Кадыкея лабает Цоя. Украинские женщины крепко сжимают руки детей, когда слышат русскую речь, а сами дети не могут понять, почему им не дают играть с такими же, русскоязычными, и приходят на площадках рассказывать про собачек и котиков, что остались «дома, в Николаеве». В Стамбуле каждый день на каком-нибудь перекрестке какой-нибудь фестиваль, бесплатный концерт или митинг в поддержку иранских женщин. Опять громко ссорятся соседи сверху, справа и слева, опять не снять жильё и никогда не найти работы. И каждый раз, когда я выхожу на улицу, мне приходится объяснять еще одному турецкому человеку, почему преступна и несправедлива эта война, и они всегда соглашаются, хотя изначально считали иначе (телевизор зло).
Но есть у меня и одно счастливое воспоминание — как мы едем со сбежавшей из Москвы Мариолиной де Дзулиани за тряпками на Большой Базар, и она смотрит из окна на его грязные хаотичные задворки и восклицает: а вот это совсем Неаполь! Люблю! Люблю!
Так и я: я всё ещё люблю тебя, странный город.

В подвале музея пера на биеннале налево детские занятия про экологию, направо квир-фестиваль. Подходят мамы в платочках, берут значки и постеры, а ещё можно, пока дети на уроке, посмотреть квир-документалку про музыку или добежать до мастер-класса про квир тик-ток. Беня говорит: а это то самое место, где можно быть против войны. Да, говорю, можно и сегодня побыть здесь против войны, в три часа. Беня: не, если три часа, то нет (на самом деле я не люблю водить детей на протесты, потому что они начинают подпрыгивать и вопить Украина! Украина! Как на футбольном матче, а это очень мешает, когда тебе стыдно по миллиону поводов)
это могло бы быть лучшее, что с нами случилось на этой неделе, но нет

Лучшее, что с нами случилось на это неделе - это книжный, который открыли в Кадыкее мои друзья Саша и Олег, лучшие люди на земле. Вообще для того, чтобы что-то делать сейчас, в войну, в чужой стране, надо очень точно знать, что ты делаешь, как и для кого. И мне очень нравится то пространство, которое сделали ребята - оно про чистую красоту, не про ценность культуру и прочее блабла, а главное про то, как важно смотреть на красивое, когда все в огне. Ну и цены у них, знаете, волнуют, боюсь, как бы другие книжные не пришли их бить за демпинг. https://instagram.com/blackmustachebooks?igshid=YmMyMTA2M2Y=

Рассказали способ бесплатно ходить на некоторые концерты в культурный центр Ататюрка: надо подойти ко второму охраннику справа и сказать «я по личному приглашению петра петровича, директора греческой школы». Вчера был шанс проверить, но я не дошла. Не очень понятно, почему именно директор греческой школы устраивает проходки на концерты африканских оркестров, но я просто всегда радуюсь тому, что греки и турки не начинают убивать друг друга, а то в последнее время нервно.

И ещё из почти вчерашних новостей: неделю забывала рассказать, что у меня под углом проходит фестиваль анимации, а он взял и кончился. Но вот можно еще успеть на показ докудрамы завтра в Газхане. Сама я радовалась фоткам, как по Босфору туда-сюда катается создатель студии Aardman Питер Лорд, но вообще напоминаю, что анимация не только про радость, а про возможность поговорить на всякие важные темы, на которые обычно не дают деньги минкульты, квир, женщины, насилии, беженцы и прочая драма реальной жизни. https://canlandiranlar.com/docudrama/

Я всякий раз, когда прихожу в любимый Куршунлу хан в Каракее, думаю, что вот прекрасная метафора турецкой жизни — она множится как мелкая морская живность, облепившая остов затонувшего корабля. Вот был, возможно, византийский храм, потом точно был гигантский храм католический, потом караван-сарай, который вроде сам Синан для Рустема паши собирал, а сейчас всё это обросло какой-то очень живой деятельностью, сидят старички, продают винтики, чинят веспы, строят странную хрень, накидывая железные хрени на старинные хрени, оп — и из коринфской капители и металлической хренотени получается прекрасный фонтанчик. Всё при деле.

Иногда среди этого возникают художники и мечтают всё это переобжить, но их сносит очередной экономическим кризисом. В последний раз, ещё перед пандемией, я говорила с русской девушкой Натальей, которая там теперь на втором этаже делает потрясающие стеклянные лампы и игрушки. «Я бы хотела, чтобы здесь был арт-кластер, — сказала она. — Место-то потрясающее». И я тогда подумала, что вот пусти русского человека куда-нибудь, он всюду сделает арт-кластер. И вовсе не факт, что это хорошо.

Но блин, кто бы мог представить, что все эти люди придут делать нам хорошо и здесь, и будут так невероятно нечеловечески бесить.

Бесят люди, которые хвалят местную демократию (да что вы в ней понимаете?), люди, которые костерят местную автократию (да вы сами откуда приехали?), люди, которые открывают бизнесы, и пишут в соцсетях, мол, непонятно, как 20-миллионный город мог прожить без их сырников (better keep lokal tone of voice вежливо пишут турки), люди, которые заводят телеграм-каналы про турцию и стамбул, чтобы писать туда тексты с чудовищными неприличными ошибками, путая буквально все, от названий районов до имен султанов (представляю, что было бы в России, если бы кто-то заезжий путал Александра III с его дядей, Великим князем Владимиром Александровичем), или бурно радуются в них, что нашли какое-то совершенно очевидное место, типа сетевой кафешки в «нашанташах» или интересуются презрительно, есть ли что-то «интересное» среди пары десятков стамбульских ресторанов мишленовского гида.

У меня давно бурлил про это гневный ругательный монолог, но тут я отвлеклась на собственную работу и потом задумалась: а чего я так бешусь-то? На то, что у них как будто продолжается жизнь, несмотря на военный терроризм и преступления буквально через дорогу? так и у меня продолжаются — я же не буду врать, что главной темой моей недели не была адская ссора с учительницей балета из-за неправильного пучка моей дочери. Что люди, ничего не зная, что-то вякают? так и я, не зная, вякаю всю свою жизнь. Но нежелание разобраться, как тут всё устроено, и понять, что оно уже всё прекрасно сложилось и без тебя — это мне кажется той самой имперской болезнью, что косвенно, через «Украина не заграница» привела нас как нацию к оправданию убийства. Я нигде, никогда не видела других людей с таким глубоким убеждением, что они лучше всех и всех сейчас научат.

Хотя на самом деле, это мы все сюда приперлись, и это нам учиться и учиться. Слушать музыку, смотреть фильмы, изучать язык, говорить с людьми, гулять. Жить маленькой жизнью: ау, вы больше не в империи. Не надо турецких людей чинить, они, если не дай бог услышат, что вы несете, прекрасно починят вас сами. И переварят и съедят и снова будут существовать на остовах как маленькие крабики, и будет хорошо.

Я, оказывается, никогда здесь не рассказывала про Главную Турецкую Песню — хотя мне казалось, что я повторяла этот спич уже двадцать тысяч миллионов раз и немного притомилась. Нет, это не Таркан, и даже не Сезен Аксу. Эта песня называется «Kendine iyi bak», и вся страна думает, что её написал курдский музыкант Ахмет Кайя, хотя её настоящий автор — музыкант из Сиваса Али Чинар, а Кайя автор аранжировки, но это неважно.

https://youtu.be/khIIaMjN-xI

Ахмет Кайя — это такой турецкий Галич эпохи раннего капитализма, ну если не считать, что как многие песенники, он свою музыку писал не сам. На своих очень левых и очень протестных песнях он построил выдающуюся карьеру и виллу в Валидечешме (а ещё он мой соседушка бывший — жил в Чукурджуме в ранних 90-х), пока не пошёл на принцип и не объявил, что будет петь на курдском. За это его обвинили в сепаратизме, приговорили к нескольким годам в тюрьме, но он успел бежать, в 43 года умер в Париже от сердечного приступа, и теперь лежит на Пер-Лашез. Многие его песни вполне могла бы взять себе гимном любая политическая оппозиция — например, «не молчи, усталый демократ» (yorgun demokrat). Всякий раз, когда в Турции случается очередная хренотенька, знакомые турки вздыхают в твиттере: что, опять пришло время слушать Ахмета Кайю и плакать.

Но хотя его песни звучат совершенно отчаянно, Самая Главная Песня, наоборот, о надежде. Там сначала поётся о всяких ужасных вещах, которые происходят кругом, и что боль не проходит, а конфликты не кончаются без крови. Но припев звучит так Kendine iyi bak, beni düşünme. Su akar yatağını bulur. Буквально: «Береги себя, обо мне не думай, вода течёт, находит русло».

Это очень турецкая песня — про то, что больно быть не перестанет, но что-то обязательно изменится. Вода течёт, камень точит. Это песня о том, что перемены неизбежны, даже когда верить уже не во что. Неудивительно, что 2018 году, когда я переехала в Джихангир, именно этой песней заканчивались здесь все вечеринки. Но и не только одни, близкая идея, например, стала центральной для стамбульской биеннале этого года. Её кураторы говорят, что взяли идею медленного обновления вместо немедленного урожая: «[Пусть эта биеннале будет компостом](https://bienal.iksv.org/en/17th-istanbul-biennial/curatorial-statement)».

Иногда я ужасно на всё это злюсь и думаю, что вот сижу-сижу, а как-то ничего лучше не делается, а вроде наоборот, делается только хуже и хуже день ото дня. Но ещё думаю, что когда я впервые эту песню услышала, идея, что однажды неизбежно станет полегче, была не так нам нужна. А теперь, хоть временные горизонты «полегче» не определены и туманны, мысль о нем вполне утешительна.

Зашла со знакомыми на “İsmi Lâzım Değil” в кёшк Абдульмеджида Эфенди — а она возьми и закрывается сегодня, 3 ноября, хотя вроде должна была быть открыта до 11 декабря. Вообще не поняла, что это было.

В саду рабочие ломали молотками золотую Медузу Горгону (у выставки в этом году было три главных темы: глаза, камень, змеи, а медуза их объединяла). Это было похоже на инсталляцию, жаль, не смогла снять — я сидела за входом с маленькой собачкой, которая до этого так перепугалась от запаха крови и туш на женском базаре в Зейреке, что не могла перестать трястись.

Потом дело пошло к закрытию, и рабочие потянулись домой, неся в руках пакеты с собранными во дворе опятами. Звучит как описание идеальной работы: весь день ломал молотом золотую Медузу из папье-маше, а потом собрал грибочков — и домой.

Жаль, что не успела сводить детей, так хотела дать им поиграть на арфе Орфея в подвале. Но вообще чувствуется некоторое облегчение, что осень стамбульских фестивалей, наконец, подходит к концу.

А то это всё очень истерически выглядело: кругом война, жрать нечего, квартиру не снять, но вот вам бесплатный концерт, и концерт, и выставка, и концерт, и танцы, и фейерверк, и кинопоказ, и кружок роботехники. Как будто вещи тоже немного обесценились, и их должно быть больше, больше, больше — так и мне дешевле купить штаны, чем, скажем, бутербод с колбасой.

Но нас ждёт новая утомительная эпоха — безумная череда рождественских ярмарок от представителей всех конфессий в каждом доступном углу.

Я тут немного перепрыгала и адски заболела, и на третий день, когда я не могла встать с постели, муж очень заволновался, поехал и привез мне келлепачу.

Келлепача — это такой острый суп из головы барашка. Перед тем, как его съесть, надо совершить магическое действие и добавить три ингредиента: ложку мелкого чеснока, ложку острого перечного соуса и ложку уксуса. Потом полить все лимоном и съесть до конца. Сегодня я уже сама немного хожу: можно сказать, что подействовали лекарства и сон, но нам нравится думать, что всё это алхимия. 

Вообще келлепача, как и всё, сваренное из внутренностей, считается похмельной едой. Поэтому заведения, где их готовят — чаще всего они называются işkembe salonu, салон потрохов, — обычно открывались поздно вечером и оставались открытыми до самого утра. Многие из них и сейчас работают круглосуточно, многим — по сто лет. Мы а последнее время ходим в Sarıhan в Караоке, но вообще идеальные потроховые супы чаще встречаются в странных местах: в фатихе, в кумкапы, в тарлабаши, где раньше все пили, а потом превентивно заедали похмелье супцом.

 Мне кажется, с любви к келлепаче Турция начинается как родина. Но сама я больше люблю другой суп, бейран: острый суп на выдержанном бульоне из бараньих ножек с перечной пастой и чесноком. идеальный бейран водится в газиантепской кухне: в своё время, устав от прогулок и всего, я обожала дождливыми вечерами завалиться в какой-нибудь köskeroglu и съесть тарелку бейрана от всех своих страданий.

В прошлом году 10 ноября снимала, как вставал в день смерти Ататюрка Босфор. В этом впервые за много лет дома, болею. Но всякие упражнения в хеттской мифологии, которыми занимаюсь в последний год, заставили задуматься о связи этой смерти с древним анатолийских культом солнечного бога. Конечно, бог-Солнце умирает зимой, но он должен воскресать весной, что же делать?

И поняла, что и тут Отец нации всё предусмотрел, назначив на весну два главных национальных праздника: день детей 23 апреля и день молодежи 19 мая. Последний всё пытаются укоротить за слишком короткие шорты марширующей на стадионе молодёжи, но кто встречал в Турции 23 апреля знает, насколько это Самый Главный День.

А всё почему? Потому что Бог умер, но возвращается ежегодно сотнями тысяч своих детей. Гениально, я считаю.

Все мои обещания себе самой что-то здесь про Стамбул рассказывать споткнулись об адские турецкие гриппы, прямо как перед короной (тогда, проснувшись в феврале 2020-го от долгого свиного гриппа, я обнаружила, что все кругом закапано кровью из дашиного носа, вся еда стухла, а посреди блюёт кошка, и мы совсем не знали, что это только начало). Сейчас первая неделя за два почти месяца, что я могу дышать, и я бегу. Готовлю приезд детского спектакля по Петсону и Финдусу, и это страшно успокоительная штука: днем бегаю по Бомонти, собирая в чемоданы 60-х годов старинные корзинки и чайники для реквизита, ночью пишу письма «про продайте нам подарки подешевле». Не знаю, можно ли рекомендовать заложенный нос, отит и постоянную температуру 39 как средство от навязчивых мыслей о войне, но детские спектакли, наверное, можно — приходите.

Но я не об этом. Я опять хочу придумать каких-то чисто стамбульских рецептов счастливой жизни, но все забываю написать. Мы в декабре носимся с кораблей на балы: рождественские ярмарки на каждом углу, странные сборища в странных местах. Моё любимое — традиционная рождественская британская пантомима, которую здесь ежегодно устраивает группка местных учителей-англичан. Их сильно поубавилось с экономическим кризисом, и уже не так смешно, как шутки про кебаб в Белоснежке пять лет назад, и всё-таки это какой-то кусок чисто стамбульского счастья: оперная певица из Аргентины, переодевшись в пирата, тыкает пластиковым ножом Бене в нос, дети хором кричат «Behind you» и режиссер устраивает себе традиционный выход в костюме скелета (танец-скелет есть в каждой пантомиме, сколько я на нее хожу).

Но при этом настоящие покой и воля привалили мне нечаянно. В этом году на рождественские ярмарки я шла с конкретной целью: прикупить бухла. Обычно это значит домашний лимончелло у итальянцев, но до них мы в этот раз не дошли. Зато дошли до греков с их рождественскими ликёрами. На ярмарке в греческой начальной школе были настоящие греки, которые продавали ликёры в красивых маленьких бутылочках по 350, и армяне, притворившиеся греками, у которых были высокие красивые бутылки по 160. НО! Оказалось что напротив, в армянском лицее, в маленькой комнатке, сидят армяне, которые никем не притворяются, и у них ликёры по 70. Правда, только двух видов, клюквенный и из пассифлоры, которая страстоцвет и которая главное местное успокоительное. В общем, купила я ликёр из страстоцвета, пью каждый день по рюмашечке, и вдруг обнаруживаю, что вещи стали меня гораздо менее беспокоить. В том числе тюремный срок Имамоглу — во-первых, это не конец, а только начало, во-вторых, у него все еще будет лучше, чем у нас, а в-третьих, если в Турции вздрагивать от каждого приговора, вообще лучше не жить.