Я вот по образованию, знаете ли, филолог-австриевед — специализация для тех, кто хотел изучать исчезнувшие миры и обладать особым, никому на хрен не нужным знанием, но кому лень для этого было учить латынь и греческий, читать Катулла в оригинале и вообще учиться. На занятиях мы изучали какое-то барокко бесконечное, «быть и казаться», «Schein und Sein», эпоху, которой было совершенно все равно, что там на самом деле, а важно только, умеешь ли ты пускать золотую пыль в глаза. В литературе барокко было прекрасно, абсолютно прекрасно, «Симплициссимус» и всё такое, знание для тебя одной, совершенно неприменимое к реальной жизни, думала я, пока не оказалась внутри турецкого телевизора 2021 года, где барокко победило просто все, а выйти из него невозможно, даже если ты телевизор никогда не включаешь.
Турецкий барочный телевизор — это когда в новостях всякие официальные люди создают альтернативную реальность, и чем дальше она от реальной реальности, тем сложнее ей сопротивляться. Мы победим болезнь к концу мая, объявляет министр здравоохранения, в то время как цифры заболевших бьют рекорды года пандемии. Ну в крайнем случае, к августу. Нам привезли Pfizer, и теперь вы можете выбирать, на какую вакцину записаться — привезли 750 тысяч доз, но очередь на прививку в 70 миллионов. Мы открыли школы, потому что учителей должны были привить еще в феврале — только сейчас апрель, и я не знаю никого, кто получил бы первую дозу. Мы эффективнее всех лечим коронавирус эффективными лекарствами — на самом деле заболевшим привозят ящик бессмысленного фавиправира, которые надо пить что-то вроде три раза в день по девять штук, и мои знакомые в инсте демонстрируют в прямом эфире, как образцово давятся лекарствами, большой горстью, чтобы мало не казалось. У нас все как бы закрыто, но на самом деле открыто, особенно для туристов. Я вот, например, поздно оценила море возможностей, которые дает тебе свежий штамп о въезде в паспорте — неограниченную свободу выходных. Билеты на выезд стали, словно назло, стоить столько, чтобы я не могла себе эту свободу позволить.
И при этом раз в неделю вышел из дома — а там гоняют в мяч пацаны, сидят в кафе люди, на паромах скрежещут гитары и трехчасовая очередь на персональную выставку Рефика Анадола. Мы на карантине, но все можно. Мы лечимся, но лекарства бесполезны. Мы записываемся на прививки, которые никто нам не даст и дать не может. Мы умираем, но вроде еще живы. Нас запретили в телевизоре — левых, других, женщин, студентов, всех, кто еще смел подавать голос, — но на улицах нас толпы. Мы живем в городе, по которому не имеем право гулять, но дайте нам хоть один час и мы выжмем из него все, что нам надо.

«Вот Ататюрк сейчас видит нас и слышит, как ты читаешь, — говорит учитель моему сыну на онлайн-уроке. — Как ты думаешь, доволен ли он тем, что он только что услышал???» Судя по тому, что ребенок прибежал ко мне обниматься, рыдая, отец турецкой нации им сегодня не слишком доволен. А как ты порадовал Ататюрка сегодня, сынок?

Мусорный бак в Афинах.

Интересная штука. Многих турок больше возмутило то, что Байден в своем сообщении назвал Стамбул Константинополем, чем признание геноцида. «İstanbul, not Constantinople”

Когда ты бы и рада забыть, что еще лет даже 15 назад Стамбул был мрачным местом, где после заката почти на каждом перекрестке могли и ножичком пырнуть, но гугл не дает. От той мачки, о dark past которой напоминает карта, сегодня почти не осталось и следа, но я помню, как парк нервировал меня еще в начале десятых, потому что там все время приходилось спасать котят от каких-то беспризорников, весело топящих их в фонтане.

пока мы ждали открытия авиасообщения с россией, эрдоган проклял австрию

Самый удивительный эффект всех этих домашних карантинов на выходных — что под нашим окном (а живём мы на первом этаже) теперь каждый выходной торчит стайка юных девиц: "а Даша выйдет". Даша вздыхает драматически, откидывает со лба отросшую чёлку, говорит: ну раз уж они так ждали... Больше всего во всей этой истории меня поражают родители, которые не ленятся выходить на улицу, организовывать спортивные мероприятия для всех детей переулочка, выносить долму на перекус. А у сына Бени социализироваться получается не очень: он мгновенно на что-то обижается, надутый, топает домой, сидит на подоконнике в трусах и вопит обидчикам такие изощрённые оскорбления, что они вообще ничего не понимают и не обращают на него никакого внимания.

И еще про играющих на улице детей. В Турции это в общем-то традиция — никаких тебе широких дворов, к которым я привыкла в московской жизни или парков, вышел на улицы и гоняй. В Стамбуле сейчас, понятное дело, трафик такой, что не погоняешь особенно, а вот в Измире, например, дети с утра до вечера в переулке. И сейчас, мне рассказали, это стало началом настоящей войны детей со сторожами. Ночная стража, бекчи — это такая очень давняя, османская еще традиция. В каждой махале были такие сторожи из народа, которые ходили по улицам с железной палкой и мерным стуком по брусчатке передавали, что все, мол, хорошо, за вами следят, да посвистывали в свисток, если кто честно жить не хотел. Как и во всем мире, с появлением настоящей полиции потребность в бекчи отпала, но их продолжали набирать до 1974 года, когда их, наконец, благополучно упразднили.
А с 2017, после переворота, вернули обратно. Более того, в июне 2020 года, предварительно передравшись в парламенте, правящая партия протащила закон о расширении их полномочий — теперь они имеют право носить оружие, использовать его, проверять документы и в общем от полиции отличаются только тем, что не имеют права тебя трогать и куда-то тащить, но документики, например, ты им предъявить обязан.
Чтобы стать бекчи, надо пройти 90-дневный курс, где тебя учат демократии и обращаться с оружием, и держи форму, держи власть.
И в общем правда, что с возвращением бекчи в моем районе, например, стало поменьше краж, и против его свистка лично я ничего не умею. Но правда и то, что им абсолютно нехрен заняться во время, когда они не докапываются к иностранцам, по праву ли те по улицам гуляют, и не ловят домушников. И потому в соседней Чукурджуме, например, местный бекчи бегает за детьми с пистолетом, как какой-то Бармалей, и загоняет их по домам, так что они пикнуть бояться. Ну такое.

Я не просто так сказала про Бармалеев, потому что османские бекчи выглядели примерно вот так вот. Вроде как они отращивали усы, чтобы выглядеть повнушительнее, мол, мы не просто юнцы какие-то с палками.

А вот картинка из книжки 19 века: бекчи с палками разгоняют публичный дом. Это иллюстрация к одному из изданий Zenanname, поэтическо-образовательной османской книжки про женщин, которая считается первой книгой, запрещенной в Османской империи. Но про нее в другой раз, а то я вчера ночью так увлеклась картинками, что горю по всем фронтам.

Сегодня на открытии мечети Таксим - с экранами, транслирующими молитву, толпами и мемориальными бумажными модельными ковриками.

Нейсе, два этих народных собрания предсказуемо срифмовались в моей голове а одно: люди, локти, крики, теснота, держите при себе колечки, радость участвующих, что они тут не одни, ужас наблюдающей меня, что меня раздавит и снесет актерами. Пробираясь домой по площади Таксим, нечаянно погладила приготовившегося к молитве курчавого турка бананами по голове. Вот и рифма.