Красные лучи вечернего солнца пробирались сквозь приоткрытое окно, красиво ложась на стены. В комнате было слышно лишь громкое дыхание и чирканье карандаша. Двое подростков сидели за столом. Парень с осветленными волосами что-то усердно писал; по лицу было понятно, что он очень сосредоточен: губы были поджаты, брови нахмурены, а глаза были уставлены в листок, следя за движением карандаша.
Девушка же скучающе наблюдала за появляющимся решением, уже подметившая ошибку, из-за которой ответ будет неправильным.
— Бля-ять! — Терушима бросил карандаш на стол, откидываясь на спинку стула. Устало прикрыл глаза, сразу же начиная протирать их пальцами. Юмико недовольно посмотрела на парня.
— Я тебе сказала быть тише, идиотина. Мои родители могут все услышать, — Юджи убрал руки от лица, посмотрел на Асуку, и хмыкнул.
— А если я не буду тише, то что?
— Вымою твой рот хозяйственным мылом, — на тон тише ответила девушка, чуть нахмурив брови.
— Не знаю что насчет вкуса хозяйственного мыла, но я, наверно, предпочел что-нибудь другое, — опять откинулся на спинку кресла, отчего то слегка откинулось. Ответил, превращая эту маленькую перепалку в некую игру.
— Договоришься, и я его вылижу своим языком, — к черту. Она послала к черту свои обещания держаться подальше от этого самовлюбленного Терушимы. Послала к черту недавно выстроившуюся хорошую репутацию. Симпатия к этому парню была чертовски сильная, чтобы не вставить подобную недвусмысленную фразу. Улыбка Юджи стала еще шире, и он продолжил игру.
— Сучка, — сказал опять не тихо, но и не громко, чтобы не звучать глупо.
Гнев переполнял девушку. Она прекрасно понимала, что ее необдуманная фраза приведет к такому. Знала и то, что ему это нравится. Знала, что он не сдастся, как и она. Привстала со стула, почти сразу же пересаживаясь на ноги к Терушиме. Обхватила его шею правой рукой, слегка щекоча длинными ногтями. Посмотрела совсем недовольно в его блестящие глаза, а потом перевела взгляд на его улыбку, которая ни на секунду не пропадала с лица последние секунд тридцать. Поддалась ближе, отчего их носы соприкоснулись и приоткрыла рот. Все. Терушима также приоткрыл рот, ожидая дальнейших действий от девушки. Глаза обоих все еще оставались открыты, и их зрительный контакт начался примерно тогда, когда Юмико начала приближаться к нему, и длился следующие секунд десять. Никто не хотел проигрывать по-прежнему.
Левая рука девушки лежала на плече Юджи, а руки парня обхватывали лодыжки девушки. Шумно выдохнув, он поддалась еще ближе. Резко и быстро. Стукнулись зубами, больно обоим, но плевать не меньше. Не церемонясь, Асука протолкала свой язык ему в рот, буквально вылизывая, как и обещала. Стало приятно как минимум от этой штанги пирсинга, которая щекотала десна девушки. Еще приятней было от умелости парня. Терушима не уступал, отвечал на поцелуй, но инициативу перехватывать не хотел. Все же, наказан был он. Но наказанием он это совсем не хотел называть. Только если наградой за двухчасовым сидением на одном месте, и подсчетом чисел. Руки парня перебрались на талию, сжимая и поглаживая.
Отрываться друг от друга не хотели, но шанс быть пойманными родителями был велик, поэтому Юмико так же резко оторвалась от него, а ее взгляд был так же злым, но более спокойным, чем пару минут назад.
— Это было последний раз. В следующий же ты вылетишь отсюда к ебеням.
— Ну-ну, Асука-чан. Разве красивым и умным девушкам позволено так выражаться? — Протянул, специально строя грустное лицо. — Я очень огорчен, что это был последний раз, Асука-сан.
Достал. Асука-сан, да Асука-сан. Лучше бы сделал то, что хотел. И, о Боги… Они будто услышали молитвы девушки, уже сам притянул ее для нового поцелуя.
Девушка же скучающе наблюдала за появляющимся решением, уже подметившая ошибку, из-за которой ответ будет неправильным.
— Бля-ять! — Терушима бросил карандаш на стол, откидываясь на спинку стула. Устало прикрыл глаза, сразу же начиная протирать их пальцами. Юмико недовольно посмотрела на парня.
— Я тебе сказала быть тише, идиотина. Мои родители могут все услышать, — Юджи убрал руки от лица, посмотрел на Асуку, и хмыкнул.
— А если я не буду тише, то что?
— Вымою твой рот хозяйственным мылом, — на тон тише ответила девушка, чуть нахмурив брови.
— Не знаю что насчет вкуса хозяйственного мыла, но я, наверно, предпочел что-нибудь другое, — опять откинулся на спинку кресла, отчего то слегка откинулось. Ответил, превращая эту маленькую перепалку в некую игру.
— Договоришься, и я его вылижу своим языком, — к черту. Она послала к черту свои обещания держаться подальше от этого самовлюбленного Терушимы. Послала к черту недавно выстроившуюся хорошую репутацию. Симпатия к этому парню была чертовски сильная, чтобы не вставить подобную недвусмысленную фразу. Улыбка Юджи стала еще шире, и он продолжил игру.
— Сучка, — сказал опять не тихо, но и не громко, чтобы не звучать глупо.
Гнев переполнял девушку. Она прекрасно понимала, что ее необдуманная фраза приведет к такому. Знала и то, что ему это нравится. Знала, что он не сдастся, как и она. Привстала со стула, почти сразу же пересаживаясь на ноги к Терушиме. Обхватила его шею правой рукой, слегка щекоча длинными ногтями. Посмотрела совсем недовольно в его блестящие глаза, а потом перевела взгляд на его улыбку, которая ни на секунду не пропадала с лица последние секунд тридцать. Поддалась ближе, отчего их носы соприкоснулись и приоткрыла рот. Все. Терушима также приоткрыл рот, ожидая дальнейших действий от девушки. Глаза обоих все еще оставались открыты, и их зрительный контакт начался примерно тогда, когда Юмико начала приближаться к нему, и длился следующие секунд десять. Никто не хотел проигрывать по-прежнему.
Левая рука девушки лежала на плече Юджи, а руки парня обхватывали лодыжки девушки. Шумно выдохнув, он поддалась еще ближе. Резко и быстро. Стукнулись зубами, больно обоим, но плевать не меньше. Не церемонясь, Асука протолкала свой язык ему в рот, буквально вылизывая, как и обещала. Стало приятно как минимум от этой штанги пирсинга, которая щекотала десна девушки. Еще приятней было от умелости парня. Терушима не уступал, отвечал на поцелуй, но инициативу перехватывать не хотел. Все же, наказан был он. Но наказанием он это совсем не хотел называть. Только если наградой за двухчасовым сидением на одном месте, и подсчетом чисел. Руки парня перебрались на талию, сжимая и поглаживая.
Отрываться друг от друга не хотели, но шанс быть пойманными родителями был велик, поэтому Юмико так же резко оторвалась от него, а ее взгляд был так же злым, но более спокойным, чем пару минут назад.
— Это было последний раз. В следующий же ты вылетишь отсюда к ебеням.
— Ну-ну, Асука-чан. Разве красивым и умным девушкам позволено так выражаться? — Протянул, специально строя грустное лицо. — Я очень огорчен, что это был последний раз, Асука-сан.
Достал. Асука-сан, да Асука-сан. Лучше бы сделал то, что хотел. И, о Боги… Они будто услышали молитвы девушки, уже сам притянул ее для нового поцелуя.
ветер неприятно облувал щеки, портя утреннюю укладку. боль в мышцах после тренировки давала знать. ноги болели, пока суна вышагивал по выложенной плитке. черные кроссовки пинали мелкие камешки, попадающиеся под ноги, а желтые листья сыпались с деревьев при каждом порыве ветра. осень надоедает. бесит. раздражает и огорчает. ринтаро ненавидет осень. просто потому, что каждый раз случается что-то плохое. душераздирающее.
все в этом месте кажется знакомым. до боли. картинки уже выжжелись на веках, и стоит их закрыть, так перед глазами сами собой появляются выкрашенные железные ограждения, камни и лица других людей. он ненавидит тут находиться. атмосфера нагоняет мрак и тоску, а скорбь беспощадно сжирает сердце.
в руках крепко сжат букет фиолетовых ирисов. суна не контролировал силу в ладони, стебли согнулись в своей середине, грозясь вот-вот поломаться. ему все равно.
он просто продолжает идти словно робот, пока по щеке катится хрустальная слеза.
искал себя в тех выходных —
два через два.
ему кажется, что его душа была унесена вместе с твоей. выходные от тренировок больше не доставляли радости, нет. скорее наоборот. в такие дни он умирал и морально, и физически. убивал свой организм каждой выкуренной сигаретой и рюмкой крепкого алкоголя. спасения не было и не будет. оставалось жить прошлым.
нам бы выпить яду на двоих,
пасть до утра.
но воспоминания делали хуже. стоило открыть глаза — выбеленный потолок. ничего более. ни тихого сопения, ни толчков в бок, ни тёплых объятий. ничего. в голове, словно заевшая пластинка крутилась мысль, что не будет ночных разговоров, пятничных посиделок с алкоголем, свежего завтрака и... тебя.
ринтаро останавливается, заворачивая к черному ограждению. открывает калитку — видит тебя. с улыбкой на губах, в любимой кофте, радостную и живую. но... лишь картинкой. фотографией на камне.
моя муза, где ты?
где ты та, которая живет у него в голове? та, которая вставала раньше него, чтобы приготовить завтрак? та, которая стала любимой еще в старшей школе? та, которая душила его в своих объятиях? та, которая живая?
под землёй?
всем дарю вам цветы.
ринтаро небрежно кидает букет на землю к камню. не может сделать шагу — задыхается от слёз и горечи. не успел. пропустил момент. оставил.
на могилу цветы.
ему хочется кричать. орать во всю глотку так, чтобы он всю следующую неделю мог только мычать и страдать от жгучей боли в горле. так, чтобы вся префектура слышала. так, чтобы услышала ты.
но не может. воздуха не хватает. сигареты убили в нем профессионального спортсмена. а сейчас ком в горле не позволяет сделать глоток холодного воздуха. солнца нет. небо заполонило серыми тучами, но дождя не будет — он чувствует. чувствует все, но не чувствует тебя.
просыпайся, милая.
я мечтаю на отходах.
но ты не проснешься. заснула под машиной, убивая все надежды ринтаро. хлопает калиткой, убегая прочь от проблем и от боли.
все в этом месте кажется знакомым. до боли. картинки уже выжжелись на веках, и стоит их закрыть, так перед глазами сами собой появляются выкрашенные железные ограждения, камни и лица других людей. он ненавидит тут находиться. атмосфера нагоняет мрак и тоску, а скорбь беспощадно сжирает сердце.
в руках крепко сжат букет фиолетовых ирисов. суна не контролировал силу в ладони, стебли согнулись в своей середине, грозясь вот-вот поломаться. ему все равно.
он просто продолжает идти словно робот, пока по щеке катится хрустальная слеза.
искал себя в тех выходных —
два через два.
ему кажется, что его душа была унесена вместе с твоей. выходные от тренировок больше не доставляли радости, нет. скорее наоборот. в такие дни он умирал и морально, и физически. убивал свой организм каждой выкуренной сигаретой и рюмкой крепкого алкоголя. спасения не было и не будет. оставалось жить прошлым.
нам бы выпить яду на двоих,
пасть до утра.
но воспоминания делали хуже. стоило открыть глаза — выбеленный потолок. ничего более. ни тихого сопения, ни толчков в бок, ни тёплых объятий. ничего. в голове, словно заевшая пластинка крутилась мысль, что не будет ночных разговоров, пятничных посиделок с алкоголем, свежего завтрака и... тебя.
ринтаро останавливается, заворачивая к черному ограждению. открывает калитку — видит тебя. с улыбкой на губах, в любимой кофте, радостную и живую. но... лишь картинкой. фотографией на камне.
моя муза, где ты?
где ты та, которая живет у него в голове? та, которая вставала раньше него, чтобы приготовить завтрак? та, которая стала любимой еще в старшей школе? та, которая душила его в своих объятиях? та, которая живая?
под землёй?
всем дарю вам цветы.
ринтаро небрежно кидает букет на землю к камню. не может сделать шагу — задыхается от слёз и горечи. не успел. пропустил момент. оставил.
на могилу цветы.
ему хочется кричать. орать во всю глотку так, чтобы он всю следующую неделю мог только мычать и страдать от жгучей боли в горле. так, чтобы вся префектура слышала. так, чтобы услышала ты.
но не может. воздуха не хватает. сигареты убили в нем профессионального спортсмена. а сейчас ком в горле не позволяет сделать глоток холодного воздуха. солнца нет. небо заполонило серыми тучами, но дождя не будет — он чувствует. чувствует все, но не чувствует тебя.
просыпайся, милая.
я мечтаю на отходах.
но ты не проснешься. заснула под машиной, убивая все надежды ринтаро. хлопает калиткой, убегая прочь от проблем и от боли.