через 6 сезонов, когда Лололошка опять попадает в организацию:

междумирец: только ты это, давай не как твой предшественник, он вообще все ветки к хуям поломал, в отчеты поднасрал, мультивселенную пошатал.

лололошка: что?

Что важнее: внутреннее благополучие или внешняя целостность?

Какова цена безопасного общества?

Атмосфера Полиса давит, а браслет неприятно жжет бледную кожу, не привыкшую к солнцу. Не больно, но постоянно, не давая забыть о его наличии. Тонкая полоса меди стала клеткой, цепью, самым опасным надзирателем. Она предупреждающе гудит и сильнее обжигает кожу, когда рука Персея сжимается в кулак дольше положенного, когда в голове только зарождается поток навязчивых мыслей: сорвать ошейник любой ценой, сбежать, найти выход, выбраться за пределы Купола и связаться со своими.

Любое несоответствие системы тут же подавляется. Браслет считывает все данные, распознает мельчайшие изменения пульса, и не допускает ни единого отклонения от установленных алгоритмов.

В Полисе это называют «добродетелями». Смешно. Как можно считать благом то, что хочет вырвать им глотки? То, что подавляет любое желание под маской высшего блага? У всех в Полисе есть работа, у всех есть жилье, но не у всех есть право на выражение собственных чувств. Персею кажется, что его работа монотонная и пахнет химией и какой-то гнилью. Ему? Возиться с бумажками? Звучит как-то бред сумасшедшего.

Люди ведь даже не смотрят на него. Он стал воплощением их страха, тем, кто сумел взять мнимый контроль над системой. Когда дети всё же замечают его на улице, то они подозрительно шепчутся, а взрослые отводят взгляд. Иногда Персей ловит ненавистные взгляды, острые, как клинок. Реже – поддерживающие.

И взгляды эти он отчаянно пытается игнорировать, не решаясь признать свое поражение.

А еще он пытается подстроиться. Работать, глотать местную еду, монотонно гулять по городу и наблюдать за ремонтными работами – его заслуга. Но внутри него всё равно остается жажда ветра в волосах, криков банды, запаха костра и свободы.

Той свободы, которую он так отчаянно хочет себе вернуть. Браслет в такие моменты сжимается сильнее, не давая появиться гневу и тоске по прошлому, вынуждая из раза в раз продолжать подстраиваться и прогибаться, когда покой для Персея был равносилен смерти, но всё происходящее сейчас – не жизнь. Это лишь отсрочка казни, где палачом будет служить ободок металла на запястье.

***

Лаборатория непривычно сияет. Кажется, в ней впервые за много лет стоит безупречная стерильность. Генераторы тихо поют, кондиционеры поддерживают идеальную температуру. Новый проект Брута, впервые сделанный в одиночку, получил высший приоритет и миллионный грант. Любой на его месте должен ликовать, но почему он чувствует себя разбитым и проигравшим?

Это должно было называться победой: подавление революции, нейтрализация главной угрозы и тех, кто мог спровоцировать дальнейший конфликт. Икара больше нет, Лии... Тоже. Брут чувствует себя брошенным, ведь никто и не думал о его чувствах в этот момент.

— Разве это - то самое "лучше"? — Бубнит себе под нос Брут. — Они дали мне эту лабораторию, новый статус, безопасность. Жизнь лучше? Безусловно. Никаких тревог о завтрашнем дне, никаких проблем...

Но цена...?

Он видел, как надевали браслет на Персея. Видел, как гаснет последний огонь в его глазах и на смену ему приходит ледяная пустота.

— Это должен был быть инструмент для коррекции опасных социальных девиаций. А получилось орудие абсолютного контроля. — Продолжает свой монолог Брут. — Которым клеймят тех, кто отличается, излишней эмоциональностью.

Продал ли Брут свою душу, когда стал причастен к этому подавлению? Виноват ли он в том, что сделала Лия после снятия браслета?

Персей в своем грязном поселении был дикарем, но свободным. Брут в своей сияющей клетке – раб системы, которую помог усовершенствовать.

Персей разрушал каменным топором. Брут лично дал скальпель, чтобы резать по живому – по душам.

Можно ли изменить это?

Когда однажды Брут видит Персея, бредущего на работу, сгорбленного под невидимым весом браслета, он видит свое отражение. Персей в цепях физических. Брут – в цепях собственного успеха, комфорта, страха.

Поражение Бродяги очевидно. Поражение нового золотого мальчика Полиса замаскировано под триумф. И эта лаборатория – самая роскошная тюрьма для проигравшего победителя.

Когда их пути вновь пересекаются, Брут дольше положенного задерживает взгляд на чужой фигуре.

Если клетку не открыть, нужно найти того, кто может протянуть руку меж звеньев.

#Икар

"короче, лололошка, я тебя спас и в благородство играть не буду: выполнишь для меня пару заданий — и мы в расчёте. заодно посмотрим, как быстро у тебя башка после амнезии прояснится. а по твоей теме постараюсь разузнать. хрен его знает, на кой ляд тебе этот междумирец сдался, но я в чужие дела не лезу, хочешь убить, значит есть за что"

Чувство накатывает внезапно и напоминает короткое замыкание в хрупкой схеме невинного детского разума.

Лололошка поднимает голубые глаза: на его детском лице несколько мелких ссадин, множество веснушек, а с щек еще не сошла детская припухлость. Рядом с ним лежит упавший велосипед – кочку побороть не удалось и он поплатился за попытку падением на мягкую траву.

И, если бы не странное чувство в груди, он бы давно подскочил и побежал с поразительной лёгкостью, но... Человек перед ним приковывает всё внимание сияющих глаз.

— Ты бы был аккуратнее, дружочек. Так и сломать что-нибудь можно. — У незнакомца низкий голос, белоснежный волосы, собранные в косу с несколькими темными перьями, и забавная золотая цепочка на груди. Он улыбается очень мягко, помогает Лололошке встать и делает шаг назад, чтобы поправить цепь на велосипеде.

Но в этом всем было что-то... Где-то в глубине фиолетовых глаз, в особой складке у губ, в легком прищуре таилась тень других воспоминаний, другой боли, другой радости.

Лололошка не знает, почему этот взрослый так сильно приковывает его внимание. Наверное, детский мозг отчаянно пытается вспомнить видел ли он его хоть когда-нибудь: в его деревне людей с такой необычной внешностью нет.

Маленький мироходец на секунду и мир плывет перед глазами. Это не картинка, а странное, глубокое чувство, что этот человек ему знаком. Уверенность смешивается с мыслями, что с такими людьми проходят нечто важное, фундаментальное, что свяжет их невидимыми нитями.

— Эй, ты чего застыл, ребенок? — Незнакомец легонько щёлкает его по носу, вырывая Лололошку из потока мыслей. Такое слишком сложно понимать маленькому ребёнку. — Держи свой велосипед и больше не падай, ладно? Или хотя бы старайся не ловить себя своим лицом.

— Л-ладно.... — Произносит Лололошка, хлопая своими глазами и смотря в след уже удаляющемуся мужчине. — А как тебя зовут!?

Но незнакомец не оборачивается и, когда Лололошка вертит головой по сторонам, то мальчик понимает, что вокруг уже никого нет: никакого светловолосого мужчины, лишь вдалеке мелькает мама, явно потерявшая своего неугомонного ребёнка.

Лололошка машет ей рукой, привлекая внимание. В голове почему-то мелькает имя "Джодах".

Комната больше походила на мастерскую чудаковатого гения, нежели на пространство для отдыха. Повсюду стояли полу законченные установки, на стенах висели неизвестные чертежи, а воздух пах машинным маслом и сталью.

Демиург сидит в кресле с высокой спинкой, напоминавшем трон. Его огромные крылья неловко сложены за спиной, и он пытается сохранять невозмутимый, отстранённый вид, но взгляд его фиолетовых глаз выдаёт неуверенность.

В пространство комнаты идеально вписалась Джоан. Она не сидит на столе, а возлежит на нем, опершись на локти. Её белоснежное платье мягко сползло, открывая линию хрупкого бедра. Женщина не смотрит на Джодаха прямо, а будто изучает свою собственную руку, лежащую на деревянной поверхности стола.

— Знаешь. — Начинает она тихо, и её голос звучит как единственная подлинная вещь в этой бутафории, — Я всегда думала, что самая сложная теология – это не теория апокатастасиса. А теория… прикосновений.

Она медленно проводит указательным пальцем по поверхности стола, оставляя невидимый след на тончайшем слое пыли.

— Как одно сознание, замкнутое в своем собственном сознании, может дотронуться до другого, не разрушив его концепцию? Не является ли любое подобное вмешательством актом насильственной попытки толкования концепции?

Джодах замирает от ее слов и нервно сглатывает. Казалось бы: существо его порядка должно с поразительной точностью трактовать подобные выражения, но при одном взгляде на Джоан он позорно теряется.

— Ты… ты говоришь о вещах, которые… — Джодах запинается, поняв, что не знает, что ответить на ее высказывание.
И в этот момент Джоан поднимает на него свои янтарные глаза, полные озорных ноток.

— Я говорю о том, что твои крылья… – Она томно протягивает руку, и кончики её пальцев почти-почти касаются пера, не дотрагиваясь, лишь ощущая его тепло. — Они выглядят такими одинокими. Таким тяжёлым бременем. А ведь они должны быть просто… крыльями. Давать право почувствовать ветер.

Её рука опускается. Джоан меняет положение, привставая, и приближаясь к нему, так что Джодах может видеть каждую веснушку и каждую родинку на её идеальной коже, каждую искорку в ее рыжих волосах.

И почему-то Джодаху кажется, что речь сейчас вовсе не про крылья.

— Я не хочу говорить с тобой на языке догматов, мой самопровозглашённый бог. — Шепчет Джоан, фокусируя все внимание Джодаха лишь на ней одной. – Я хочу говорить на языке молчаливых фактов. Вот, смотри.

Она берет его большую, неуклюжую руку с длинными когтями в свою и без какого-либо сопротивления прикладывает меж своей груди.

— Чувствуешь? Вся твоя сложная божественность… – Ее тонкий палец мягко проводит по линиям на его ладони, заставляя Джодаха вздрогнуть от простоты этого жеста. — Говорит не о вечности. Она говорит о сиюминутности. О том, что вот это – мой палец на твоей ладони – это и есть единственное настоящее чудо. Не твои души, не твои миры… А это простое прикосновение.

Джодах забывает, как дышать. Всё рассыпается в прах под прикосновением этой женщины. Сейчас был просто мужчиной, которого тронули, и это было страшнее и прекраснее, чем любая божественность. Он смотрит на ее руку на своей руке и в его глазах лишь полная, но такая прекрасная потерянность.

Она была наблюдателем. Лучшей из тех, кого создала система Империи. У нее с поразительной лёгкостью получалось вращаться в высших кругах общества и следить за малейшими трещинами в их безупречном облике понимать, когда очередной умник становится не чист на руку. Она читала их не по словам, а по малейшему дрожанию век, по изменению ритма дыхания, по тому, как палец обвивает ножку бокала. Кавия — живой детектор лжи.

А Войд... Войд был её начальником. Архитектором и верхушкой этой паутины слежки. Тем, кто превращал её тонкие наблюдения в сухие отчёты, а отчёты — в приказы о стирании или ликвидации.

Кабинет Инспектора Войда был местом, где сходились нити бесчисленных отчётов, досье и прогнозов. Воздух в помещении пропитан запахом дорогих сигарет и старой бумаги. Именно в это место Кавия позволяет врываться без какого-либо приглашения.

Восседая в его кресле, женщина ощущает себя так, словно занимает своё законное место во всей этой системе. Её бедро давит на папку с грифом «Отчет по поведенческим отклонениям в секторе 7-Г». Поза была небрежной, почти вызывающей: одна нога поджата под себя, другая медленно раскачивалась, острый каблук её сапог едва не задевал высокую стопку непрочитанных докладов, лежащую в ящике на полу.

Проведя кончиками пальцев по поверхности, оставляя на темном дереве небольшую царапину, Кавия поднимает глаза прямо на вход, где стоит высокая фигура.

— Знаешь, Инспектор. — Её голос был медленным, сладким, как патока. — Твой кабинет такой же суровый и холодный, как и ты. Не находишь?

Откинувшись назад и уперевшись об рукоятки кресла, Кавия почти наигранно подмигивает. В полумраке кабинета, освещенная лишь холодным синим светом настольной лампы, она казалась единственным живым, теплым и невероятно красивым пятном. Словно диковинный цветок, случайно выросший посреди бетонной пустоши Альт-сити.

И Войд никогда не признается почему она стала его любимым наблюдателем.

— Тебе стоит научиться стучаться. — Его голос кажется непривычно хриплым.

А Кавия уже даже не смотрит на него, лишь изучает усталым взглядом схемы на столе, портреты и досье подозреваемых. В ее опущенной руке, между пальцев, уже дымится тонкая сигарета, пепел от которой она стряхивает не в пепельницу, а прямиком на идеально чистый, чуть ли не стерильный, пол.

Воздух вокруг нее был густым и сладким, смесь дорогих духов и предвкушения бури. Она была здесь не подчиненной, а загадкой, которую Войд должен был однажды разгадать.


Хотя иногда он считал её наказанием, которое, возможно, заслужил.

— Развлечемся, Войди?

Сердце Лололошки бешено колотится в груди, а руки дрожат, когда он захлопывает дверь чужого кабинета и прислоняется лбом к холодной поверхности.

Этого не может быть, всё это его глупые галлюцинации. Как нечто подобное - смертоносное, разрушительное и неуловимое - могло создать самое благородное существо во всех мирах? Кажется, за пределами кабинета стало легче дышать. Лололошка не дожидался пока его отпустят, сам вышел, громко хлопнув дверью.

— Мне всё кажется, мне всё кажется... Этого не может быть. — Шепчет одними губами мироходец, хватаясь за голову. — Это какая-то ошибка... Эграссель не мог взять и вот так...

— Уверен в этом, красотка? — Голос Джона стал для Лололошки чем-то привычным. Почему-то он уверен, что если сейчас поднимает взгляд, то точно увидит Харриса напротив себя. — Знаешь, обществом не один раз было доказано, что самым тихим людям свойственно хранить наибольшее число скелетов в шкафу. А Эграссель как никто другой подходит под данное описание.

— Заткнись, Джон! — Шипит Лололошка, кидая свой планшет в сторону наваждения, пытаясь прогнать его. Слышать правду всегда неприятно, особенно, когда она рушит всё представление о том, кто когда-то был самым дорогим существом.

Планшет со звонким звуком летит в пол и трескается, сразу же отключаясь. Мироходец поднимает взгляд, надеясь увидеть перед собой Джона. Но вместо своего лица видит лицо Эграсселя, сцепившего руки в замок за своей спиной.

— Успокоился? — Спрашивает эльф, поднимая планшет и презрительно осматривая тот. — Саморефлексия - это, конечно прекрасно, но мне не очень нравится, когда меня обсуждают за моей спиной. Разве что-то не так, Лололошка? Всё ведь прекрасно, как никогда ранее: мы вновь встретились спустя миллионы лет и можем наконец вернуться к своим делам.

Зеленые глаза встречаются с голубыми. Эграссель зрительный контакт не разрывает, следя за малейшим движением Лололошки. От взгляда эльфа не уходит дрожь в чужих ладонях.

— Что же ты молчишь, друг мой? — На губах Эграсселя привычная мягкая улыбка, которая теперь кажется Лололошки оскалом хищника. — Твое молчание способствует бесцельной потере километров. Твои коллеги, должно быть, уже потеряли тебя.

— Я не...не знаю что сказать, Эграссель... — Мироходец всё же подает голос, делая жадный вдох.

— Я бы не отказался хотя бы услышать благодарность за твое повышение. Разве может мой близкий друг быть чьим-то подчиненным? Ха-ха... Я бы рассказал тебе подробнее о твоих должностных преимуществах, но ты сломал свой планшет. Надеюсь, после этого случая ты перестанешь ломать рабочее оборудование?

— Прости... — Бубнит Лололошка, потянув дрожащие руки, чтобы забрать планшет. Из-за него всё вечно ломается.

— Ох, всё же в порядке, Лололошка. Думаю, в техническом отделе без труда его починят. Ты уже был в их вагоне? Думаю, их руководитель будет рад тебя видеть. Зайди ко мне после того, как починят твой планшет.

Едва ли Лололошка успевает кивнуть, как уже оказывается у двери, ведущей в ранее неизвестный ему вагон. Почему-то раньше у парня было мнение, что начальники отделов работают вместе со своими подчиненными. А здесь ни одной живой души, что удивительно: ему казалось, что в Синклите невозможно остаться в одиночестве, всегда кто-то да окажется за поворотом. Даже в собственной комнате нельзя остаться наедине с собой! А здесь... тихо.

Сделав вдох, мироходец едва приоткрывает дверь, проходя во внутрь. В кресле, спиной к Лололошке, сидит высокая фигура. Из-за спинки едва виднеется коричневая макушка, тонкие длинные пальцы что-то печатают на клавиатуре, кажется, абсолютно не обращая внимания на то, что кто-то зашел в кабинет.

— Извините? — На пробу зовет Лололошка, замечая, как чужие пальцы перестают печатать, замирая.

— Да неужели. — Слышится удивительно знакомый голос, заставляющий Лололошку в неверии замереть. Фигура разворачивается, сдвигая наушники с одного уха. Чужие синие глаза смотрят прямо в душу, а пряди волос едва закрывают лоб. — Неужели Эграссель наконец-то решил всё тебе рассказать? Рад тебя видеть, Лололошка.

— Дилан!?

#ПалачВремени

У Лололошки такое ощущение, словно его окатили ледяной водой с головы до ног. При виде Дилана он застывает на месте, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать свой взгляд от фигуры в кресле. От того, кого он самолично оставил в другой реальности.

Эмоциональное потрясение от этой встречи не дает ему мыслить здраво . Лололошка на секунду сомневается в реальности происходящего. Это всё галлюцинации, да?

— Дилан? — Голос мироходца прозвучал чужим, сорванным шепотом. — Но... это невозможно. Ты... ты там. Я был там. Я видел. Ты... остался... Мне пришлось...

Дилан, ничуть не изменившийся со дня их разлуки, кроме разве что легкой усталости в глазах, откинулся на спинку кресла. Уголки его губ дрогнули в чужой, безжизненной улыбке.

— Концепция разлуки в Синклите довольно расплывчата, Ло. Особенно когда за твоё благополучное появление здесь поручается кто-то столь влиятельный, как Эграссель.

Имя эльфа, произнесенное вслух, заставило Лололошку вздрогнуть. В голове у него всё смешалось: ярость и горечь о личности директора Организации и ослепляющая волна шока от этой встречи.

— Эграссель?.. Он... он привёл тебя? Но зачем?

— «Привёл» — такое громкое слово, — Дилан медленно покачал головой, его пальцы вновь забегали по клавиатуре, будто их разговор был пустой формальностью и не требовал его присутствия. — Скорее, «реконфигурировал», помог с новой... Оболочкой. А что касается «зачем»... — Он на секунду замолчал, глядя на монитор. — Эграссель сам тебе расскажет.

Лололошка сглотнул ком в горле. Логика потихоньку начала вытеснять панику. Эграссель явно что-то знает и ведёт свою игру. И в этой игре Лололошке предложено не последнее место. И Дилан, получается, тоже одна из важных фигур.

— Так это всё... спланировано? — Голос Лололошки дрогнул. — Наша разлука? Моё одиночество? Всё это было частью какого-то плана?

Дилан наконец перестал печатать и повернулся к нему полностью. В его глазах не было ни капли тепла, лишь спокойное, почти механическое принятие. Качнув головой, он медленно встал и подошел к мироходцу, положив ладони на его дрожащие плечи.

— Всё что происходит — часть нашего общего замысла, Лололошка. Ты должен это понять. Эграссель видит то, что пока недоступно тебе. Он строит новую, лучшую реальность. И для этого требуется... молчание и некоторые жертвы. Перестановки. Твоё горе от разлуки и твоё одиночество были лишь этапом на пути к лучшему. Ты ведь веришь мне, Ло?

Лололошка поднял голову и посмотрел на него. Ощущение такое, словно он вот-вот сойдет с ума. Интересно, знал ли Малецки кого именно он пытается завербовать в Организацию? И что его, Лололошку, здесь ждут.

— Верю, но... Я не знаю какую тайну вы можете хранить от меня... Почему вы все постоянно что-то скрываете от меня!?

Дилан снова улыбнулся, и на этот раз в его улыбке было что-то непривычное.

— Ты всё узнаешь, когда наступит нужный километр. А теперь. — Дилан протянул руку, и несколько раз сжал пальцы. — Твой планшет. Я его починю и кое-что обновлю. Тебе станет доступна определенная часть Синклита, недоступная для остальных. Думаю, это будет... познавательно.

Лололошка машинально отдал планшет. Он посмотрел на Дилана словно впервые, молча наблюдая за тем, как тот садится в своё кресло.

— Сколько времени это займёт? — Тихо спросил мироходец.

Дилан в ответ сдвинул наушники на место и повернулся к монитору, его профиль стал безразличным и острым, как скала.

— Зайди ко мне через пару километров. — Спокойно произнёс он. — А теперь, прошу прощения, у меня много работы. Новая реальность сама себя не построит.

Дверь в кабинет тихо закрывается прямо перед носом Лололошки, оставив его одного в пустом коридоре.

Его мир, и без того давший трещину, теперь разлетелся на осколки.

#ПалачВремени

дилан такой, ведь в синклите еще нет доты.

ребят–

Едва ли Лололошка в состоянии понять сколько времени занимает «пара километров». Ему было тяжело свыкнуться с тем, что в месте, где времени нет, приходится осваивать новую систему исчисления промежутков. Но явиться к Дилану придётся, чтобы забрать свой планшет и, возможно, попытаться получить дополнительную информацию.

Но сейчас больше всего на свете мироходцу хочется побыть в одиночестве и собрать мысли в кучу: Синклит был создан Эграсселем, Дилан тоже здесь. Кажется, что сердце Лололошки должна переполнять радость от встречи с двумя близкими существами, а не тревога от осознания: одного из них он оставил в другой реальности вместе с другими близкими людьми, а второй погиб от его же рук на его же глазах. Как после этого радоваться? Как после этого продолжать спокойно смотреть на них и понимать, что это не те, кто был близок ему, пускай они и обладают теми же воспоминаниями?

Лололошка садится на кровать в своей комнате, а к его ногам сразу же прижимается Гусыня – единственная, кому он действительно может доверять в чужом Синклите, и кто никогда не предаст его.

— И что ты скажешь на это? — Спрашивает мироходец, погладив ее по мягким белым перьям. — Как думаешь… Мог ли Эграссель наврать мне? Я не знаю в чём, но, эх, гусыня, разве мог ли он сделать нечто подобное? Солнце Архея!

Тяжело вздохнув, Лололошка покачал головой, понимая, что единственная реакция от гусыни, которой он может дождаться, это болезненный укус.

— И могу ли я рассказать Малецки о нашем разговоре с Эграссой? Или он не поверит мне, что я видел директора? Наверное, не поверит, что какой-то сержант Лололошка всего через несколько километров в Синклите смог удостоиться великой чести: попасть в кабинет директора. Которого еще и никто никогда раньше не видел! Бред, да?

— Тебе не кажется, что твоя привычка разговаривать с животными – это последствие перенесенного одиночества? — Мелодичный голос Эграсселя звучит резко, почти оглушающе. Только заслышав его, Лололошка дергается как ошпаренный и переводит взгляд не неожиданно появившегося эльфа.

— Эгра…Эграссель…

— И чего же ты опять так официально? — С нескрываемой грустью спрашивает Эграссель, сжимая в руках какую-то толстую старую книгу с переплетом из коричневой кожи. Они кажется мироходцу смутно знакомой.

— Извини… Ты, просто, появился так неожиданно… И я, ну, в Синклите такие проблемы с личным пространством. — Почесав затылок от волнения, Лололошка продолжил. — Ты что-то хотел?

— Вообще-то я писал тебе о том, что планирую заглянуть.

— Но ведь мой планшет у Дилана.

— Ах, да…? Небольшая неточность, с каждым бывает.

Почему Лололошке кажется, что Эграссель ведет себя слишком наигранно? И откуда в чужих глазах столько уверенности и наглости? Эльф, не спрашивая, подходит ближе и садится на кровать, положив книгу себе на колени. Та оказывается не какой-то сказкой или мифом, а альбомом со множеством фотографий.

— Хотел показать тебе кое-что. Думаю, ты всегда хотел прикоснуться к своему прошлому, воспоминания о котором, я уверен, еще живут в твоих воспоминаниях. Не так ли, мой дорогой друг?

За мгновение Лололошка забывает обо всём, что хотел спросить, полностью сосредотачиваясь на альбоме. Разве не это он пытался достать у Тадмавриэля? Хоть какую-то информацию о настоящем себе.

— Или, может, ты не хочешь тратить время на какие-то воспоминания? — С лёгкой издевательской нотой спрашивает Эграссель. — Что скажешь, Ло?

#ПалачВремени

штуку сделала, вроде симпатично и текст неплохой.

#СказанияАрахнида

Моя часть коллабы с онис, где джон идет к джейсу разбираться что с детьми.

ссылка: https://telegra.ph/Pernatiki-12-08

#лофд
#пернатики

Отказаться от собственных воспоминаний — все равно, что вынести себе приговор. Лололошка замешкался на несколько секунд, пытаясь отбросить последние сомнения у себя в голове. Кто знает его лучше всех? Кто, как не Эграссель, сможет рассказать ему о прошлом и помочь вспомнить хотя бы частичку себя?

Мироходец мнётся в последний раз, а после медленно опускается на кровать, устремляя свой взгляд на альбом с кожаной обложкой, на которой были изображены тонкие ветви, напоминающие лавр. Длинные, изящные пальцы эльфа скользнули по корешку. Он устраивается на постели поудобнее, сняв сапоги и подогнув под себя ноги. Кажется, он даже здесь полноправный хозяин.

Эграссель открывает альбом на первой странице. На пожелтевшей странице Лололошка замечает два почти выцветших снимка: на первом изображён он сам, едва ли отличный от нынешнего себя. Те же лохматые рыжие волосы, та же россыпь веснушек на носу. Очки разве что другие — Лололошка помнил: раньше он выражал куда больше интереса к точным наукам — а вместо привычного клетчатого шарфика на нем была зеленая накидка. Как позже пояснит Эграсса — это элемент официальной формы Академии.

— Мы тогда впервые прогуляли занятия. — Произносит эльф, указав пальцем на второе изображение, где они сидят на деревянном мосту с закатанными штанинами и без ботинок. — Туилин нас сфотографировала. Мы встретились с ней у озера, ты тогда решил поймать рыбу голыми руками и свалился в озеро.

Не сдержав короткий смешок, Эграссель перелистывает страницу, пока Лололошка отчаянно пытается вспомнить… вспомнить хоть что-нибудь. Хотя бы одно отдаленное воспоминания о собственной юности. Но ничего, абсолютно. Подняв взгляд на эльфа, мироходец нервно сглатывает.

— Ты сам собрал фотоаппарат. — Продолжает говорить Эграссель, повернув голову в сторону Лололошки.

— Я?

— Ты. Что тебя удивляет? Мы, эльфы, помним каждое мгновение нашей долгой жизни так же ясно, как ты — эту секунду. Иногда это невыносимо, да. А вы люди… вы ловите самое яркое и храните на листах бумаги, чтобы однажды открыть его и вспомнить. Тогда еще мы не были связаны с Искрой, поэтому это имело ценность. Ты хотел сохранить каждый момент в памяти.

Лололошка наклоняет голову на бок, удивленно смотря на него. Ему слабо верится, что он, простой до глубины души, мог создать что-то подобное из-за одного лишь желания запечатлеть воспоминания на будущее. Или он делал это с мыслями о конце, который неизбежно настиг бы его смертное тело?

— Я совсем ничего не помню, прости, Эграсса.

— Не думай. Давай я просто продолжу листать дальше.

Следующие страницы были полностью заполненными яркими фотографиями. Вот они с Эграсселем в Академии, вот они все вместе — не вдвоём, а со своими друзьями, теми, кто когда-то станет Первыми. Лололошка жадно следит за каждым снимком, подмечая, что чем дальше эльф листает, тем более хаотичными становятся фотографиями. Всё выглядит так, как будто они постоянно выхватывали камеру в попытке запечатлеть самый неожиданный момент их совместного времяпровождения. Так, на одном из снимков, Лололошка замечает на левой стороне снимка свою собственную ладонь по характерной родинке на запястье, которая пыталась закрыть объектив. Эграссель на заднем фоне едва различим, но мироходец всем нутром чувствует: тогда никто из них не хотел фотографироваться.

В какой-то момент Лололошка забирает альбом из чужих, принимаясь самостоятельно листать его, даже не смотря на эльфа. Он с фанатичной жадностью изучает каждый снимок и каждый раз его взгляд подолгу задерживается на Вальдхаре. Живот неприятно скручивает от воспоминаний о чужой смерти.

Знает ли Эграссель?

… Отдал ли приказ Эграссель?

Мироходец вглядывается в чужое лицо, пытаясь заметить хотя бы намёк на что-то, не важно будет это удовольствие от чужой смерти или раскаяние в содеянном. Ничего из этого нет, Эграссель остается беспристрастным, лишь смотрит со своей искусственной натянутой улыбкой. Заметив чужое замешательство, Эграссель улыбается шире, накрывая рукой альбом и не давая перелистнуть дальше.

— Знаешь, у меня есть для тебя особое фото. — Его рука потянулась к карману пиджака, доставая из него свернутый пополам снимок.

И от увиденного на нём сердце Лололошки на секунду замирает.

Нет.

Это не может быть так.

#ПалачВремени

С 8 марта, дамы.