Я проснулся из-за того, что в комнату залетел инородный предмет. Мне показалось, это граната, бомба. Тело сжалось в последний раз перед тем, как разлететься на ошметки и лоскутки — может быть, навсегда, а может, только на неопределенное время.

Я присмотрелся и понял, что предмет — птица. По оперению было видно, что это скворец. Почему-то сразу стало понятно, что скворец мертвый. Труп птицы кротко лежал в углу.

Судя по траектории, он влетел не сам, а кто-то швырнул его в форточку. Как это могло получиться? Мы были на восьмом этаже. Но все-таки на пару секунд возникло полное ощущение, что кто-то стоит за окном. Стоит или даже висит: представился суперзлодей вселенной «Марвел» Зеленый гоблин, который парит у окна на реактивном глайдере, а в авоське у него — охапка мертвых скворцов. Он подкидывает их жильцам басманного района Москвы, чтобы внести разлад в их бедные, порабощенные ежедневной рутиной головы.

Кого ни спроси (тех, кто помнит еще) — помнят до мелочей День Великого Катаклизма.

Я-то помню день предыдущий.

В этот день я сдал Достоевского.

В 30 томах, или 33 книгах, двухпудовое, полное — сочинений собрание — я тащил на себе в этот день на далекий Рижский проспект, по-тогдашнему проспект Огородникова... — закоулками, огородами, проходными дворами, пролазами... — просто тамошний «Букинист», он работал по воскресеньям.

Почему я не взял такси? Потому что не было ни копейки.
Ничего, ничего, он бы понял меня, Федор Михайлович, и простил, а то бы еще и благословил даже на сдачу его сочинений (так я себя утешал), ибо знал он, что такое долги, кредиторы и неплатежеспособность.

Проступает... детское желание быть лучше, чтобы нравиться маме (стать настоящим врачом, не лаборантом) и одновременно неизжитой страх повторить судьбу матери. «Мамино лицо нахмурено… И я тоже хмурюсь, потому что так надо». Любовь-отторжение, любовь-опасение, диктующая постулат никогда не быть похожим на самого близкого человека. Сложное чувство. «Не давали покоя тревога и беспомощность перед троицей: мама, Бог и Доктор Тюкова. …Перед маминым гневом гнев Божий показался смешным и мелким. До меня дошло, что Бог ничего не решает».