***

свежий снег хочет света, чтоб ночь
наблюдала смешное мерцание,
и бычок, что подкурит штабной
офицер на холодном вокзале,
прилетит в забелевшую степь -
вот тогда успокоится снег.
я хотел, чтобы, как этот снег,
просто быть, просто таять под утро.
под нутром моим тоже бы стлел
чуть испачканный красным окурок
(просто губы от ветра полопались).
а пока вертолётные лопасти
облака размешают по небу,
я хочу не лететь и не ехать,
не идти, не бежать, не ползти
вникуда - ведь там нет пустоты -
пронести сквозь подкожную сыпь
что-то меньшее, нежели время,
и ничтожней любого пространства:
след от пули у зэка на пальце,
говорок проводницы татарской,
золотой подстаканник помялся,
и цыганки щека на матрасе.
в поездах поезда не снятся,
снится снег, перелески в дыму,
за окном всё плывет государство,
я хотел хоть на пару минут
стать окна леденеющей корочкой.
холодает, закашлялся. бред
от тоски, мои гланды затронувшей -
просто некого было согреть.
и метель обрывает черёмуху.

пытаюсь снять обёртку с чупа-чупса
будто под ней скрывается какая-то истина
трудно и одновременно близко
смотрел на банан кателлана так долго
что его просто съели
русский фолк-рок не включают в постели
а я испытываю некрокоммунизм к прилепину
и исповедую реди-мейд
трясется молебен
совриск не расскажет
что на твои плечи падают снежинки
не тужили и нормально залипали в экранчик
где тру-крайм
а тут пришли мудаки со своими профанациями
сдохли бурлаки а волга всё выходит из берегов
это не акция когда пиво пахнет как димедрол
вот реклама гидры на стенах панельки идёт от сердца
а что твои баския и бэнкси?
на муралах рисовали и лёвика троцкого
с короткими ручками
это всё твоя проекция - учат нас
мяучит барс зима пришла
развалились арт-дилеры по сугробам
и об искусстве думать холодно
даже по субботам
оно - инструмент
мультитул
помогающий залезть в глубину
цветущей жизни
и акула в формалине и эти строки
и жора физик и заяц из винни пуха
похожий на смоки
мо
это искусство
концовка пошлая
когда чупа-чупс раскроется
станет тоньше

я тут приболевший немного но можете глянуть вроде хорошо вышло

***

достойна ли родина моей любви?
искренней, непростительной любви?
просторная родина,
тебя и так любят многие,
от среднеазиатских умельцев махать веником
до эмигрантов-шизофреников,
так почему я окружаю заботой
тебя, сверкающую осколками прошлого?
страну, угнетённую детством,
в которой я маленький на деревянной лошади
наблюдаю по телеку за Леонидом Каневским,
а ты всё чаще надеваешь белье советское
это не тот винтаж, что к лицу тебе,
но кто мы, чтоб быть тебе судьями?
ты описана либо святостью,
стекающей с купола,
либо кляксами на ладонях тех,
кто сжимает рупор,
ты у них постоянно рифмуешься
то с тюрьмой, то с ожившим богом,
диафильм под пост-панк из панельных окон
или сахарный кремль, идиллия, проповедь
по «России-1» показали сюжет про прилёты,
а я на нём видел как взмывает сокол,
и, как туман войны заслоняет небо,
так и в родине скрыто что-то:
гуляя в бандитских скалах,
заметил столько тропинок в вечность
ты искупала лодыжки в речке,
пока я зубрил Блока и Мандельштама
вчерашние офицеры не хватаются за кинжалы,
когда речь заходит о родине
я плакал, а ты - плакатная,
за глянцевой ширмой
и, чтоб не слышала, как я фальшивлю,
пою гимн только под грома раскатами
скажи, сколько нейронок нужно,
чтобы написать фольклор?
ты сломанных игрушечных солдатиков (как я по детству)
скромно спрячешь под ковёр.
ты не пахнешь ни калиной,
ни хлебным мякишем,
не ковид, но
ничем не пахнешь ты,
а Набоков писал в Машеньке:
«запах лучше всего раскрывает прошлое»
я поэтому вряд ли помню
ту страну с октябрьской копотью,
и лугами, усеянными саянским лютиком,
мне так сложно сказать «люблю» теперь,
да и ты молчишь,
хоровод меняя на свистопляску ловко
смотришь на меня чем-то между
русской гончей
и полярным волком.

«в потёмках»

стою, сморкаюсь на Яузе
на водной глади испаряется времечко,
вроде вчера сидели на веточках -
абрикосовое дерево скрючилось
и стало похоже на старушку, что жила возле него,
повязали на стволе узелок,
стащили сборник анекдотов,
читаю вслух, не понимая, кто такой
поручик Ржевский,
а друг говорит:
«я замёрз, давай про Вовочку»
а сейчас дерево выкорчевали,
и старушка померла недавно
проткнула пятку, убираясь в ванной
да, в юность хочется, но колется
годы звенят пивными крышками под поездом
горькая самокрутка из чая «ахмад»
ещё тлеет в кустах возле художки,
в ней учили мастерить снеговика из презервативов
я не помню оттуда картины,
там был парень старше на пару лет,
постоянно пачкал всех краской
прошлой осенью он, обкуренный,
мне показывал фото раненых бойцов сво,
а я смотрел сквозь экран на его пальцы,
и, казалось, он до сих пор
не отмыл их от синей гуаши
на турнире по рукопашному бою
я впервые услышал слово «медовуха»
её разливали старшие
в ночь перед поединками,
тогда все смешно шаркали тапками
по полу липкому,
а судьи в перерывах между боями закидывались насваем,
тогда я понял, что жизнь не должна быть правильной
сильнейший панчлайн -
рассказать себе семилетнему, кем ты вырос
и лысым, как Березовский Борис или Брюс Уиллис,
пройтись нелепо по набережной,
бросая камушки
всё это - блуждание в темноте
забавное, как пытаться
ужать эмоцию в буквенный ряд
говорят: «уважай старших»,
а я уважаю потенциальную мёртвость
деревьев, старушек, юности
киноплёнка когда-то закончится,
но мы ждём искру,
а значит - дождёмся
чуть сгорбившись,
в детских кроссовках на липучках
ковыляя в потёмках

комедия положений
прихлопнули божью коровку,
зачем-то украли фужеры,
сбежали куда-то в сторонку

напьемся с тобой вишнёвки,
и ляжем под памятник Ленина,
откроем в консервах сёмгу
как круто, что ты не беременна
ни дочкою, ни идеями,
мы просто флиртуем по-школьному
моментами нос холодеет, но
вдвоём на морозе спокойнее

плывут невесомые люди
в большие стеклянные здания,
а нас пригвоздило к клумбе
бессмысленной, но бескрайней

за то, что ни строчки про девушек
других не пишу - обними меня,
любовь наша, в общем-то, держится
на вшивых, но честных верлибриках,
на рисовой каше в ланчбоксах,
на грязных следах на снегу
ты твёрдая, словно апостроф
я мягче ладони в цигун
целуемся под Бабангиду,
храпим под басок Муцураева

под утро автобус разбился
в нём бабушки помирали,
вот эти рассветные бабушки
куда-то спешили с тележками
одна из них стала ландышем,
другая красивым подснежником

а мы с тобой шли на качели
качаться в дрянной пустоте
без смыслов и тайных значений

и ничего не происходило

ничего не происходило вообще

***

память работает не по плану:
зачем мне помнить 17 текстов
из старых альбомов гуфа,
и мем про представителя группы «Лес»?
зачем я помню анекдоты про Штирлица,
и кто победил в «Больших гонках-8»,
картины Кало, официантов из «Питницы»,
свойства металлов, причины коррозии,
годы правления Ивана Грозного,
столицы Шри-Ланки и Мадагаскара,
я помню: любовь уходила поздно
прохладой ветров из степей Казахстана.

на хлебе расплавился сыр «Российский»,
а значит, сегодня нам снова весело,
верчу зажигалку: «приветик, искорка,
напомни, зачем мне нужна поэзия?».
какое же звучное одиночество,
и слышно, как тухнут в гирлянде лампы,
не помню, любовь почему закончилась,
но помню сворованный в детстве ландыш.

я выйду из дома, чтобы поплакать —
под небом лиричней, чем под потолком,
«человек порождает тоску и слякоть» —
сказал консьерж, вытирая пол,
а ночью город морозит щёки
и пахнет он пятничным перегаром,
я помню: тянул к тебе
свою ладонь, и
ты (в шутку) свою, как всегда, убирала.
белеет асфальт, а я вышел без санок,
зима на югах — неприятная тварь,
как женщины в самом начале «Пацанок»,
алиса, как промотать январь?

не помню пароли и номер паспорта,
молитвы, и кодовое в Сбере,
но помню: в Кавказских горах было пасмурно,
и я за нарзаном к источнику бегал.
шипит на меня темнота дворовая,
боюсь её, а почему — не помню,
а память стебёт черепную коробку,
включая мне треки из фильма «Горько».

выползает рассвет к моим ресницам,
значит, время домой, под колючий плед,
и я всё забуду, когда приснится,
что в трамвае я скушал счастливый билет.

9 попрыгунчиков

бабушка вернулась из больницы
клиника в райцентре, говорит, сносная.
а по пути домой ещё заезжала на местный рынок,
и привезла мне набор из 9 попрыгунчиков.
разноцветные, так называемые, мячики
в пластмассовой коробке, что пахла лекарствами сложных названий.
и, так, как я любил космос,
вернее, конечно, описание космоса, и рассказы про космос от бабушки,
которая никогда не была в космосе,
решил: мои попрыгунчики будут планетами,
поэтому бледно-красный шарик,
похожий на борщ, размалёванный сметаной, стал Марсом,
а мячик-Нептун стал моим любимым,
и я брал его в кровать вместо мягких игрушек,
бабушка сказала: «синий цвет успокаивает».
попрыгун, разукрашенный кляксами посередине,
конечно же, сделался Сатурном.
так как дело было в 2005, самый маленький шарик я назвал Плутоном.
сейчас бы назвал, конечно, Меркурием,
но тогда — Плутоном.
на Венеру не было похожих мячей,
и ей стал розовый попрыгунчик,
потому что Венера — девочка, «а розовое для девочек» — соглашалась бабушка.
а шарик-Юпитер быстрее всех потерялся,
его нашла соседская кошка и бессовестно обглодала.
гигант, павший в ничтожество, —
подумал бы я сейчас,
но в 5 лет я не мог такого подумать.
мячик-Уран был белым, ничем не примечательным мячиком,
только ужасно пах резиной, и я не игрался с ним,
а Земля тоже оказалась скучная,
грязно-сине-зелёно-коричневая,
будто картины Жана-Мишеля Баския,
но в знак уважения родной планете я игрался ей наравне с другими.
9 попрыгунчиков вертятся и скачут вместе со мной.
а когда бабушка снова уезжала в больницу,
я подарил ей мячик-Нептун,
и сказал: «синий цвет успокаивает».
мы вместе в разных местах наблюдали за попрыгунчиками,
что скакали по сторонам, ударяясь о стены,
вдаль от проблем, вдаль от проблем,
от взрослых и детских проблем.

***

красивые жирафы за решеткой местного зоопарка
сказали, что я плохой человек
«жираф большой — ему видней»
но как полюбить себя теперь?
психологи научили плевать на оценки людей,
но о жирафах они умолчали
весна стучит по корешкам зубов отчаянно,
вечная весна в очереди
в приёмную
зеркало обнажает собственную никчёмность,
может, прав был этот пятнистый гражданин Конго?
я не знаю, тому ли молился Богу,
не свозил родителей под пальмы на отдых,
не выиграл какой-то конкурс,
я плохой человек,
ведь рос на русской попсе,
смотрю на ребенка из старых кассет
в тельняшке с биноклем и дохлым пейджером,
ты так и не стал синим рейнджером,
или кем там хотелось в детстве?
уничтожаю повседневность,
как салаты на Новый год
бездумно, без промедления
инструкция по выживанию потеряна
интересно, когда я закончусь — каким стану деревом?
а вы спилите из меня побольше досок на костыли,
засмолил деревянный жердь,
мёртвые тоже могут спасать,
они тоже полезные
безмятежная ночь — значит спят тополи
я плохой человек, прогулявший проповедь,
мне приснился не красный сон, где раздавлен враг,
а девчонка с оливковой косточкой
мёртвая хватка за пыльную тросточку
плохие люди не могут бросить курить,
смерть подождёт,
божья коровка, на небо лети!
раздавай всем конфетки, и себе — молочную,
а я плохой точно —
безразличны судьбы детей
в жаркой Африке,
и взрослых в горячих точках
разглядел на картинах и в песнях жирафовый позвоночник,
а плохим людям не пишут портрет
каждый следующий день они прекращают быть,
их как-то немного нет

***

танцевали скворцы живым облаком
я тебя вспоминал по смеху
дети мяч забивают под окнами
и мы празднуем чью-то победу

теплота беспощадной ясности
ты слова закругляешь сорбетами
миллиарды гражданских праздников
для тебя продлевают лето

это хлопья в молочный космос
это вишня цветёт под рельсами
я срываюсь на чистый возглас
от того, что с тобой мы встретились

ты сложила из чека кораблик
мои чувства гудят пароходами
я с тобой проморгал бы Капри
между волн за широкими фьордами

вечера полусонной неловкости
твоя тонкость простого искусства
я смотрел на туманность в расфокусе
ты искала созвездия в люстрах

в тишине театральной паузы
заскучала без нас запредельность
мы как рыбы, что в море останутся
после шторма спеть колыбельную

незавидная участь миджетов
гололёд, и курьеры падают
мы приколы придумали личные
плоский ёж на веранде заплакал

все собаки на мокрых улицах
нам с тобою казались забавными
только дело совсем не в собаках
дело совсем не в собаках

мои хорошие, приглашаю вас встретить пик весны в компании 4-х замечательных авторов 27 апреля

в уютном баре прозвучат стихи, мелодекламации, случатся перфомансы — всё это в четырехкратном размере от максимально разных поэтов арт-платформы Orpheus:
от кубанского андеграунда (если такой есть) до приятной эстетики,
от эмоциональных возгласов до отстраненного шепота

4 — как комнат у Тарантино
4 — как свадьбы на пятнице

Валерия
Даниил Dargar
Aksa Thomas
Иван Лиманский

27 апреля, 19:00
красная, 76а
The Rock Bar Small Stage
билет: 300 р.
на входе: 500 р.

билеты у организатора по ссылке

“конусы”

в школе искусств заставили
изобразить эмоции
в статике, после в динамике.
я рисовал конусы
мозг до вселенной дотронулся
точка незримого цвета
я рисовал только конусы,
препод в художке обедал
в супчик, замызганный Уорхолом,
Поллок накапал зелёнку
кисти художников дрогнули,
нынче погода нелётная
чёрный сентябрь в Мюнхене,
игры должны продолжаться
творчество — это про внутреннее
внешнее льётся сквозь пальцы
ласковый дождик Лимонова
топчется на моём холстике,
телек мерцает фоном,
лысина мнётся у Познера
только потом я пойму, что
искусство зарыто в эмоциях,
только потом: получки,
кутёж до восхода солнца,
друг мне расскажет: «поэты
стреляют по трупам истин»,
в поезде встречу зэков,
курим на станции Лиски —
это потом, с годами,
пока — я рисую конусы,
препод обед доедает,
щёлкает детство по носу.

***

под моим окном заскулил мужик —
его бьёт жена, но беда не в том,
просто резко вдруг захотелось жить
и не прятать от солнца багровый лоб

не лететь смешной канарейкой в смерть,
пока хвойный день источал смолу,
и повсюду бог шириной в проспект
завещал сыграть предпоследний блюз

погрустить с кентом, что топил котят,
ведь сметаны не хватит им там в раю
и курить теперь только невзатяг,
дураками в ночь испарялся юг

шевелиться бы дождевым червём,
что лопатой разрублен напополам,
человек босой, человек живёт
и иголки в пальцах — живая кора

мужику улыбался гнилой водосток
по нему глухая течёт весна,
на его районе воркаут сдох
перекладина спилена у турника —

ну и что с того, если жизнь воспел?
в пистолет — пистон, и танцует дым
голубой графит, и под детский смех
даже люди в форме шагают в ритм

между «было» и «будет» висит луна
не продать бы милую за эклер,
а мужик из букв сложил «ура»
и я честно тоже бы так хотел

на короткие нарды зовут меня
старики бородатые, как полярники,
стук костей отбивает мгновения,
подползает жизнь и садится рядом.