Москва пировала, Михаил молился в церквях за будущую победу, а Якоб чуял запах крови. И когда князь Иван Воротынский, человек достойный, сердечный и близкий, позвал Михаила крестить его сына, и Михаил, конечно, согласился, тревожный Якоб вызвался пойти тоже. Но тревожного Якоба не взяли.

Михаил не ждал подвоха: крестины, семья, кругом свои, ну вот прям... совсем свои. Михаил, пил, радовался и щедро делился планами. А потом крестная мать ребенка Екатерина Шуйская, жена его дяди Дмитрия, поднесла ему чашу с вином. Михаил без раздумий выпил и вскоре уже не мог стоять — из носа и рта хлынула кровь, а легким не хватало воздуха.

Смутная жижа в адском котле, закипая, все же перелилась через край.

Михаила донесли домой еще живым, и следующие две недели он умирал мучительно и долго. Когда московские лекари не смогли победить жар, кровотечения и удушье, Якоб прислал своего врача, требовал лучших лекарств и поставил у покоев охрану. Но что может человек, даже самый благородный и храбрый, против врага, которого нечем ударить и который рано или поздно приходит ко всем.

Якоб ждал друга. Армия — командира. Москва — героя. Сам Михаил уже, наверное, ничего не ждал и умер 3 мая 1610 года.

Москва взорвалась, загорелась и стала искать убийц. Дмитрию Шуйскому и его жене с некстати подвернувшейся чашей досталось больше всего, но волна задела даже Василия: племянника любили больше него, в цари хотели больше него, а после победы над Сигизмундом могли вообще попросить подвинуться. Василий слушал, Василий держался, и нет — нам уже не узнать всей правды. Однако убивать человека, который только что спас страну и собирался спасать дальше, — план уровня «назло кондуктору куплю билет и пойду пешком». Василий мог приказать, мог догадываться и промолчать, а мог вообще ни черта не знать, что затевают родственники. Но Москве некогда было разбираться в оттенках семейного идиотизма. Народ назначил виноватых и виноватым теперь следовало бояться за себя.

Взбешенный и раздавленный, Якоб попросил одного — попрощаться. Взбешенный и перепуганный Дмитрий отказал «иноверцу», не учтя чужой привычки если уж что-то делать, то с размахом. Поэтому Якоб привел к Архангельскому собору Московского Кремля, где похоронили Михаила, их войско. А на предложение пойти отсюда в долгое пешее сообщил, что это армия его Михаила, и только Михаил может приказывать им.

Якоб своего добился и простоял у надгробия с солдатами и воеводами почти до утра. Рядом с ними тяжелой поступью двигались народные толпы, оплакивая своего лучшего из лучших и для них — единственного. Отстояв свое, Якоб ушел, больше ни с кем не сражаясь, и вскоре покинул Москву.

Дружа с Акселем Оксеншерной он тут же пролилсч горем на бумагу. Оправдывая свой отъезд без королевского разрешения, Якоб злобно писал, что договариваться ему больше не с кем, поддерживать некого, доверять некому, а таких людей, как Михаил, больше нет ни в Московском царстве, ни в Швеции — и это почти прямая цитата из писем.

Якоб злобно прочил катастрофы армии, оставшейся без командира, и, к несчастью, оказался прав. Ведь место Михаила занял Дмитрий Шуйский и тем же летом со вкусом проиграл поляку Жолкевскому под Клушином. Армия развалилась, солдат взяли в плен, Василия все жк свергли и постригли в монахи, а в Москву вошли польско-литовские войска. Сигизмунд, которого Скопин и Делагарди собирались вышвырнуть из-под Смоленска, получил шанс забраться повыше — и ведь забрался. Швеция тоже перестала быть добрым соседом и вскоре вернула Якоба, чтобы тот завоевал им Новгород — и ведь завоевал. Смута разжирела и разрослась, на несколько лет вперед получив в свои объятия поляков, шведов, ополчения, голод и общую национальную истерию.

Можно сколько угодно гадать, что было бы, проживи Михаил еще год. Дошли бы они с Якобом до Смоленска, разбили бы Сигизмунда, удержали бы Василия или однажды отдали престол тому, кто был его достоин. У маленьких полководцев были армия, талант и надежда зажечь погасшее солнце над их смутной землей.

Но история не имеет сослагательного наклонения, зато обладает отвратительным чувством юмора. После всех катастроф в 1613 году Земский собор избрал нового царя — честного, достойного и справедливого Михаила.

Только уже Романова.

порисовала якоба и михаила, пока переживала очередной тревожный выхлоп — и о работе, и о строящемся доме, и о деньгах, и снова о работе, где я и историк, и фотограф, и пограничник, и даже на баяне играю. но вместо трагической иллюстрации с прорисовкой узоров, которая гиперфиксирует меня и приглушает внешний мир, самовоспроизвёлся такой почти-скетч. мне кажется, он милый и забавный, с полным беспределом в линиях, ради которого я даже частично изменила собственному стилю. зато в нём есть эмоции, почти как в комиксах, — а ещё мысль, которую я крутила в голове, пока боролась с душевным землетрясением.

эта мысль выбила бы почву из-под ног меня 16-летней. потому что тогда моей религией была кричалка: «зачем вы переносите событие, произошедшее осенью, на весну, зачем у вас герой на пять лет старше исходника, зачем вы делаете сцену, которой точно не было в реальности?» — ну, в общем, всякими разными словами я ругала нехороших сценаристов и режиссёров, чьи исторические фильмы и сериалы были сделаны не по канонам истории.

такая детализированная скрупулёзность коснулась не только байопиков, но и экранизаций. в двенадцать лет я прочитала «гордость и предубеждение» на английском и возвела памятник сериалу 1995 года, где колин ферт сыграл чопорного дарси, а дженнифер эль — гордячку элизабет. меня восхищали пять часов отборного следования джейн остин, строгость в антураже, диалогах и даже антиголливудских физиономиях. а ещё, о боже, я посмотрела сто часов обсуждений с авторами о том, как они добились такой правдивой правды в картинке.

а моя мама любила фильм 2005 года с кирой найтли и мэтью макфэдьеном и никогда не осуждала мою воительность — хотя я очень громко вопила, что она ничего не понимает, авторы накосячили во всём, до чего дотянулись, и соответствия эпохе там нет. но потом я выросла, прожила, пережила, посочиняла книжки, поснимала первые фильмы и стала смотреть иначе. весь этот творческий дискурс провёл во мне черту, по одну сторону которой остался исследователь (каким я хотела быть), а по другую поселился автор (каким я хотела стать) во всём многообразии этого слова.

я полюбила фильм 2005 года с нежной кирой и трогательным мэтью — за все его несовершенства, разнокалиберную музыку, плотные монтажные склейки, актёров с неподходящими лицами, а ещё за авторство, вдыхающее жизнь. и можно как угодно относиться к этой версии (я знаю массу поклонников и ненавистников), но, став старше, я увидела в ней главное: она дышит и остаётся живой в каждой своей секунде. сериал 1995 года всё так же прекрасен — как то моё начало, с которого я научилась замечать детали. но он прекрасен как фотография вкуснейшей булочки шу. а фильм 2005 года — вкуснейшая булочка шу на тарелке, от которой можно откусить.

с изменением мировоззрения я изменила и отношение к истории. мне экстатически нравится, когда в байопиках про XIX век у народа правильные сапоги, украшения и кудряшки не как после химзавивки. но это ничего не стоит, если герои там — памфлеты и панегирики, вынужденно проживающие то, что мы и так знаем по их биографиям. я думаю, простительно событие, перенесённое с осени на весну, герой на пять лет старше исходника и сцена, которой не было в реальности. простительно, когда эти условности улучшают восприятие зрителя и помогают ему поверить в тех, кого он никогда не встретит.

положа руку на сердце, мы смотрим исторические фильмы ради жизни людей, а не ради персонажей в красивых декорациях и битвы комментаторов о том, какой там в кадре стул — 1750-го или 1760-го года.

самое сложное, впрочем, — баланс. ведь «сделать исторического героя современным» и «сделать исторического героя живым» вообще не одно и то же. и стул для 18 века желательно не брать из 19, но какая уже будет разница, если перед камерой — актёр, произносящий написанный текст. картинка может быть самой правильной и достоверной, но укусить её не захочется.

«мария-антуанетта» софии копполы — торжество рюшечек и оборочек на фоне драмы королевы внутри драмы целой страны. «корсаж» мари кройцер — средний палец байопикам, потому что хронология вышла из чата, зато зашла императрица сисси со всеми её страхами и демонами. «дюбари» романтизирует каждый царственный чих, и поэты XVIII века бились бы за этот фильм насмерть, потому что он о жестокости и любви, жестокой любви и любовной жестокости.

сейчас я и сама автор. пишу сценарии для фильмов с поддержкой и датой проката, но бесконечно думаю о них — маленьких документальных деталях, которые вдруг ломают дистанцию в сто или четыреста лет. и с этой же мыслью пишу все свои посты, книги (хотя этот вечный процесс я без понятия когда закончу) и сценарии.

мне нравится шутить, рассказывая о сложном, и через слова-детонаторы превращать героев в осязаемых — чтобы однажды, когда я смогу всё это снять, кадр передал холод и отчаяние якоба, мёрзнущего в переходе по болотам. чтобы у него были некрасиво красные щёки, сопливый нос, усталость в теле, белизна и грязь сорочек, а потом — блеск доспехов, обветренная улыбка и нагло вьющиеся кудри.

чтобы михаил, громыхающий, настаивающий и запарившийся от мотаний на своём быстром коне, казался могучим атлантом, расправившим плечи, а ещё — человеком, безудержно любящим собак. чтобы в этом была поэзия его отношений с якобом, его полной противоположности, который любил котов. ведь, вернувшись в швецию, он заселил ими свои поместья и жаловался в письмах акселю на недостойное поведение кота элефантена (в честь корабля), кота риксдага (в честь парламента), и даже самого гадливого кота василия. и это ведь смешно и для поста, и для книги, и для фильма: шведский полководец называет кота василием в память, вероятно, о московском царстве и человеке, который им правил.

и именно в этом — человеческом, смешном и приземлённом — мне кажется, живёт та самая любовь, которая заставляет нас спустя четыреста лет думать о тех, кого уже нет и кого мы никогда не встретим. и святая обязанность автора — эту любовь зажечь. ведь прекрасные декорации можно построить и потом.

мучаясь мигренью и той формой усталости, которая чувствуется только после замирания вращающейся центрифуги, подумала о великом и прекрасном — о своей ✨️ работе ✨️

на самом деле я очень люблю то, чем я занимаюсь, но хорош вопрос — а, собственно, чем? потому что я, хотя и отучилась на продюсера, не являюсь им в полной мере. ведь я еще и сценарист, и маркетолог (прости боже), и дизайнер, и фотограф, и историк, и креативщик, и монтажер, и саунд-дизайнер, и художник, и грантрайтер. и... я даже не знаю кто еще. умею играть на саксофоне, кстати.

когда я была на 3 курсе (специалитет, продюсирование кино), учеба давалась мне так легко, что я решила — мир, я слишком эпично умная, я сразу родилась талантливой, мне надо начать работать! нести кино светлое и вечное. все бы ничего, но кому нужен продюсер без опыта? ну хорошо, я пошла его получать, но продюсера без опыта никуда не брали, поэтому, помаявшись, я перебросилась из теоретической учебы прямо в ледяную полынью — в практику! в работу на реальном фильме в качестве ассистента по реквизиту, когда тебя окружают холод, голод и три рубля на закупки того, что стоит десять рублей. мне был двадцать один год, это было пять лет назад и, наверное, я ни о чем не жалею. прежде всего о том, что пара таких проектов, где ты — часть интерьера для топ-участников, вроде исполнительного, режиссера и оператора — научили меня учиться. вот всему и сразу.

потому что сейчас, спустя пять лет, моя работа состоит в том, чтобы уметь то, что я вчера не умела — и в этом, кстати, разница между человеком эрудированным и знающим. продюсер ли я? конечно — исполнительный и креативный. я сочиняю проекты и, как бы меня ни глушил учитель по математике в школе, умею их посчитать и осметить в цифрах (выкусите, марина сергеевна). сценарист ли я? конечно — я хотела писать, и я пишу, пройдя эпоху кровавых соплей, угнетений и чужих советов перестать марать страницы. как итог, у меня три проекта, где я исполнительный — сериал на стс, фильм и еще сериал в запуске. и еще несколько, где я сценарист — тут проектов побольше.

у меня была куча ужаснейших работ. что ж, и о них я не жалею, ведь сейчас я являюсь частью прекрасной компании, в которой две миссис-босс меня любят, ценят и доверяют. но пока я к ним шла и росла, я проходила суровое заталкивание в себя (смотреть второй абзац) всего, что может мне пригодиться. так как я люблю историю, а история это книги и архивы, а книги и архивы это разные страны, я, например, хорошо читаю на английском, французском, немецком, исландском (привет, скандинавские мифы), неплохо освоилась в китайском. говорю ли я на этих языках — ну, английский да, немецкий похуже, остальные лучше не пытаться.

к чему этот пример — у меня масса знаний, накопленных за годы, когда мне надо было зарабатывать, и когда мне надо было уметь делать все, чтобы принести нечто готовое. условный проект, который кто-то захочет купить. если это кино, то хорошо бы иметь презентацию (дизайн), сценарий (сценаристика), смету (продюсирование), анализ аудитории и виды продвижения (маркетинг), а еще умение презентовать (можно сказать, ораторство, ведь меня хлебом не корми, дай выйти красивой перед публикой). эксперт ли я в чем-то? нет, потому что везде мои знания частичны. я не могу назвать себя ни продюсером, ни сценаристом, ни историком. я разбираюсь во всем ровно настолько, чтобы смэтчить эти умения в единое целое и сделать вид, что знаний во мне гораздо больше. много читаю, много слушаю, много думаю и устаю от этого кипения в мозгах.

но все же, мне очень нравится то, чем я занимаюсь — бесконечной самоэрудицией и скрещиванием знаний во вкусный венигрет. погрешность, конечно, в том, что на старте проекта, учитывая мою работоспособность, я в одно лицо тяну свою идею. только недавно у меня появились вера и лиза — мои друзья и соучастники этого процесса, которые не против поболтаться со мной в этой центрифуге.

я не жалею, что знаю где-то много, а где-то погранично мало. главное, что эта смесь из знаний дала мне бесценную гибкость, которая — залог реализации какого угодно проекта. даже того, который я пока не придумала.

Мне не очень нравится термин "авторская пунктуация". Точнее, мне не нравится то, что под этим термином сейчас подразумевают. Все говорят "авторская пунктуация" так, как будто здесь идет речь о грубом нарушении правил пунктуации вот так, от балды.

Весь спор из серии "тут ошибка - нет, это авторская пунктуация" обычно сводится к вопросу "а классики писали - да ты сначала стань классиком, неуч". Но на самом деле водораздел проходить должен вообще не по классикам, а именно что по правилам русского языка.

Знаки препинания часто бывают взаимозаменяемы. Варианты "правильный ответ - семнадцать" и "правильный ответ: семнадцать" одинаково верны. И классики, и школьники, и мы с вами, все имеют право написать и так, и эдак, в зависимости от желания и коммуникативной цели.

Иногда знак можно добавить или не добавлять. "Он увидел чудовище и тут же лишился дара речи". Знак не нужен, это просто предложение. Но в художественном тексте можно написать "он увидел чудовище - и тут же лишился дара речи", чтобы выразить причинно-следственную связь. И это не будет ошибкой.

"Это было мое любимое дерево - высокое, красивое" и "это было мое любимое дерево, высокое, красивое". А если сильно захотеть, то "это было мое любимое высокое красивое дерево". Потому что все прилагательные здесь относятся к одному и тому же существительному.

"Она была добра ко мне, хотя мы друг друга плохо знали, и всегда здоровалась" или "она была добра ко мне (хотя мы друг друга плохо знали) и всегда здоровалась". Вставное приложение выделять можно кучей различных способов, там так-то, и тире можно поставить.

Первый абзац этого же поста - "просто так, от балды". Запятая не требуется, но ее можно поставить для интонации при чтении, это тоже факультативный знак препинания.

Вот это все примеры авторской пунктуации. Не пропуск необходимых запятых, не грубые ошибки, а именно авторское использование взаимозаменяемых знаков, и особенности выбора там, где он есть. Технически, авторская пунктуация есть вообще у всех, кто часто пишет тексты. Я вот, например, часто заменяю запятые на тире для экспрессивности.

Так что классиком становиться не обязательно, но и прикрывать таким образом ошибки - путь в никуда.

#мнение@plotline5

Мне кажется, что современное использование термина "авторская пунктуация" это следствие неадекватного взаимодействия между авторами и критиками.

Оговорюсь сразу, под критиками я имею ввиду не профессиональных литературных критиков, а вообще всех, кто критикует написанное - читателей, редакторов, коллег по писательскому цеху, организаторов и судей различных мероприятий. Короче, всех.

Когда молодой автор приходит с каким-то произведением к публике, абсолютно все в нем тут же объявляют ошибкой. Вся вкусовщина, все авторские выборы, это все сразу ошибка. На меня подписано достаточно писателей и писательниц, думаю, все смогут вспомнить историю из этой серии.

В определенной мере это следствия замылившегося глаза редакторов и читателей, в другой - снобизим, в третьей - просто выгодно, потому что редакторам, бета-ридерам и корректорам нужно продавать свои услуги.

И на такой ноте авторы начинают защищать свои творения. Очень агрессивно, однако, защищать. Если с одной стороны даже авторскую пунктуацию назовут ошибкой, то другая сторона назовет даже ошибки авторской пунктуацией, обороняясь. Вот и получается, что обе стороны орут друг на друга, вместо нормального взаимодействия, а качество написанного не растет.

Вообще, у нас существует интересный парадокс - чрезмерность критики и ее одновременный недостаток. Литературный мир это как будто две параллельные вселенные, в одной из которых человека на мероприятии затравили за использование одного и того же слова дважды в одном абзаце и с мероприятия выгнали, а в другой в книжных магазинах лежат книги без корректуры и с грамматическими ошибками.

Почему? Пробиваются самые толстокожие? Парадокс того, что чем более компетентен человек, тем сильнее он в себе сомневается? Кумовство и деньги? Я просто не понимаю.

П.С. пользуясь случаем, скажу, что выбирать для школьных диктантов тексты с неочевидной авторской пунктуацией - отдельная форма садизма. Правильно написать диктант в таких условиях, фактически, возможно только выучив его наизусть.

#мнение@plotline5