Самозванцы, войны, смуты — маленькие полководцы Михаил Скопин-Шуйский и Якоб Делагарди сражались за разные государства, но оказались в центре одной катастрофы. И вместе победили ее.

На самом деле «почти» потому что мир на рубеже 16 и 17 веков не был щедрым на победы — ни Годуновым, ни Лжедмитриям, ни Семибоярщине, ни тем более воинам-одиночкам, даже очень храбрым, не удавалось продержаться до полного триумфа. Да и откуда ему взяться во время самозванцев, войн и смуты, когда на северо-востоке Европы поднялись страшные семейные скандалы.

В Московском царстве умер последний царь из московской ветви Рюриковичей, Борис Годунов выгрыз себе корону и теперь должен был выгрызть право ее носить. Потому что Московское царство это вам не Византия: ум здесь, даже самый хитросплетенный, мало стоил без корней, семьи и какого-нибудь очень нужного завоевания, способного доказать боярам и народу, что Борис — лучшее, что с ними случалось.

В Швеции в то же время герцог Карл, отец будущего Густава Адольфа, в стиле «я достаю из широких штанин» вынул армию и отбил себе Швецию у собственного племянника — Сигизмунда Васы. Тому осталось разбитое сердце и Речь Посполитая, до которой Карлу добежать не хватило задора. Как и Борис, Карл верил, что «доказать» начинается с «завоевать» — ведь только так можно заставить народ и аристократов в него поверить. И все бы ничего, но где-то там оставался бедный Сигизмунд, который вытер нос и решил, что раз сгорел его сарай, он подожжет другим их хаты.

Поэтому начал расти и угрожать. Московское царство смотрело и боялось, Швеция смотрела туда же и боялась примерно того же, а Речь Посполитая во главе с Сигизмундом смотрела сразу в обе стороны, прикидывая, кто первым рискнет выйти на баттл. Никто не рискнул, но Сигизмунд не для того возникал, чтобы унять скандал в его зените.

Михаил Скопин-Шуйский и Якоб Делагарди — Рюрикович из семьи, когда-то потерявшей престол, и сын великого шведского полководца, внук Юхана III, никогда бы не встретились и не сражались бы бок о бок, не охвати их время психованное безумие.

Михаил родился около 1586 года в семье князя Василия Федоровича Скопина-Шуйского, рано потерял отца и рос среди родственников, которые на Годуновых смотрели с той высоты, с какой Годуновы — на обычных бояр. Особенно выделялся его дядя Василий Шуйский — боярин, интриган с заезженной пластинкой «да Рюриковичи мы!» и ну очень полезный родственник. Как и все Шуйские, он достиг совершенства в искусстве выживания: тихушничал, заговаривал и пересиживал тех, кто был его сильнее. Не без его участия Михаил при Годунове стал стольником, но оказался сделан из другого теста — прямолинейный, горячий и честный, он учился тому, что скоро стало ценнее хорошей родословной — крепко держать меч и бесстрашно воевать.

Впрочем, Михаил пока только учился, а Якоба Делагарди, от природы худого, но верткого, сразу бросили на амбразуру. Сын маститого полководца Понтуса Делагарди и внебрачной дочери Юхана III, он рос близко к короне, воевал с Речью Посполитой, побывал в плену, а потом отправился в Нидерланды учиться у Морица Оранского. От него Якоб понахватался модных идей о дисциплине, строе и обученной пехоте и вернулся с ними домой. Там он с Карлом IX и своим другом Акселем Оксеншерной занялся благим делом: науськивал Густава Адольфа ненавидеть Сигизмунда, защищать Швецию от Сигизмунда и превратить ее в страну круче, чем та, что была у Сигизмунда.

Далеко идущие планы этой ячейки пошатнуло Московское царство — тем, что просто... развалилось. Неурожаи обернулись Великим голодом 1601–1603 годов, голод — разбоями и восстаниями, а несчастья схлопнулись в удобное объяснение: Бог карает страну за неправильного царя. Правильный тут же нашелся — в Речи Посполитой (смекаете?) объявился чудом спасшийся царевич Дмитрий. В 1604 году он вошел в Московское царство с небольшим войском, в 1605-м умер Годунов, его сын Федор не продержался и двух месяцев, а Лжедмитрий добрался до Москвы уже государем. Но смутное время на то и смутное, что еще через год убили и его.

Зато пластинка «да Рюриковичи мы!» наконец сыграла — Василий Шуйский подсуетился и самопосадился на престол. Только досталось ему государство, которое уже не очень понимало, зачем слушаться Москву: грянуло восстание Болотникова, появился второй Лжедмитрий, а под столицей вырос Тушинский лагерь со своим царем, боярами и приказами. Туда потянулись польско-литовские шляхтичи и наемники, которым для участия в русском празднике жизни даже не требовалось официального объявления войны.

Василий прикинул перспективы, но те вышли мрачными. Хотя бы потому, что все сотрясательные годы поизносили армию. Мрачные перспективы озарила хитрая идея — Василий сочинил себе союзника, который об этом союзе даже не догадывался. Он вызвонил подросшего любимого племянника Михаила Скопина-Шуйского и навесил на него почетную миссию этого союзника уговорить — и спасти их всех, прости господи.

Выбор Василия был идеален. К 22-м годам Михаил успел поколотить Болотникова, отбить Калугу и Тулу, стать боярином и защитить Москву от вылазки второго Лжедмитрия. Михаил был молод, храбр и сиял как солнце — наверное оно же одарило его редким для времени самозванцев талантом вести за собой даже тех, кто не помнил царское имя.

Осенью 1608 года Михаил отправился в Новгород — собирать деньги и ополчение, возвращать север на сторону Василия и договариваться с союзником-соседом. Единственной страной с крепким войском и общими интересами — Швецией. Юный князь вел за собой разношерстные полки и должен был, обязан был, добыть целую армию.

И ведь добыл.

Шведы, впрочем, уговорились быстро. Карл IX ведь тоже оценил мрачность перспектив, в которых потенциальная победа тушинского царя означала усиление бяки-Сигизмунда. И раз так, помощь Шуйскому означала не благотворительность, а инвестицию. В феврале 1609 года в Выборге ударили по рукам: Василий получал несколько тысяч наемников, Швеция — Корелу с уездом, отказ от русских претензий на Ливонию и обещание ни-ко-гда не дружить с Речью Посполитой.

Командовать этим интернациональным табором Карл отправил Якоба Делагарди — 26-летний, от души побитый жизнью, родственник короны, он мог снискать сумасшедшую славу, командуя шведами, финнами, немцами, французами и шотландцами. А если ничего не выйдет — что ж, его не жалко.

Василий поставил Михаила, потому что он был лучшим из лучших, а еще — единственным. Весной 1609 года маленькие полководцы двух государств наконец встретились, но выигрышными друг другу не показались.

Якоб топил за военную теорию: пехота, строй, муштра и приказы, которые солдаты не должны ослушиваться. Михаил возненавидел его армейские упражнения и настаивал, что в их войне — быстрой, конной, собранной из князей, стрельцов, казаков и ополчения — важнее сплоченность, настроения и азарт, чем постановка по линейке.

Маленькие полководцы были под стать своим армиям: Якоб — педант, щеголь и модник, любивший порядок во всем, а Михаила хлебом не корми — дай срезать через болото и в пути выбрать дорогу по звездам. Якоб действовал так, как правильно и в том был успешен, Михаил — как получится и в том был удачлив. Но, за неимением времени, и ругались, и сражались на ходу.

В мае они разбили тушинцев под Торопцем, в июне — под Торжком, затем подошли к Твери, где разница мировоззрений все же вышла им боком. В тяжелом бою польско-литовская конница от души им насовала, зато на следующий день пехота Делагарди насовала ей в ответ, а Скопин-Шуйский повел русские силы вперед и добился победы. Правда, сразу после нее половина великолепной европейской армии, не получив обещанных Москвой денег, взбунтовалась и ушла, но это же так — мелочи. Ведь маленькие полководцы сработались и вместе двигались вперед.

И добирали войско теми, кого подцепили по дороге и для кого ни Якоб, ни Михаил особого авторитета не имели. Учили всех заново и заодно учились друг у друга. Михаил смирился с тем, что заумные выкрутасы Якоба полезны: вчерашние ополченцы, наученные держать строй и прикрытые укреплениями, внезапно перестали разбегаться перед врагом. Якоб признал, что прекрасная теория ломалась там, где нет ни денег, ни обученных солдат, и иногда лучший план тот, что был придуман внутри старого.

Маленькие полководцы шагали нога в ногу. Под Калязином разбили войско Сапеги, двинулись к Александровской слободе и стали методично отрезать Тушино от дорог и продовольствия. И где-то тогда же, между бесконечными стычками и переходами, окончательно притерлись — как меч и щит, одинаково необходимые для победы. Такие успехи не могли не радовать тех, кто, помолившись, скрестил маленьких полководцев на поле боя. Пока Карл IX и Василий Шуйский ликовали, бедный оскорбленный Сигизмунд с болью смотрел на общее счастье. И осенью 1609 года решил перестать воевать через знакомых, отправил себя и всю королевскую рать через границу — и осадил Смоленск.

Этот отчаянный выворот не остановил маленьких полководцев. К ним присоединились силы Федора Шереметева, Сапега бросил шестнадцатимесячную осаду Троице-Сергиева монастыря, второй Лжедмитрий сбежал, дороги к Москве открылись. Еще недавно разваливавшееся Московское царство вдруг снова имело армию — крепкую, обученную, побеждающую и, что особенно важно, страшно любящую тех, кто собрал ее в единое целое.

Каждая победа приводила к Михаилу новых людей, города присылали деньги и войско, а Прокопий Ляпунов однажды вообще поздравил его с царствованием. Но Скопин-Шуйский разорвал грамоту, потому что защищал страну и дядю, и вместо короны в душном тереме видел боевого коня, на котором он, несясь наперегонки с Делагарди, рассекал саблей ветер.

Но никого не интересовало, чего хотел или не хотел Михаил, и кому он там был верен. Пока корона хотела Михаила, это была царь-проблема из всех проблем, и Якоб, куда лучше знакомый с тем, что бывает, когда популярный родственник оказывается слишком близко ко власти, это понимал. Михаил, предприимчивый и бесстрашный только перед полчищем врагов, — нет.

1610 год начался издевательски хорошо — насколько вообще мог хорошо начинаться год, когда под Смоленском еще сидел Сигизмунд с целой армией. Но Тушино разваливалось, но Москва была освобождена, но войско окрепло. Скопин-Шуйский и Делагарди собирались переждать распутицу, пополнить запасы и идти на Смоленск: смута, как гнилой зуб, лечилась только отчаянно — переходом из обороны в наступление.

12 марта они въехали в Москву героями, с освобожденными городами за спиной и армией, признавшей сразу двух командиров. Но на устах у Москвы был один Михаил. Молодой князь за год сделал ровно то, зачем его отправил царственный дядя. Только сделал это — Михаил. На крайняк — Михаил и «этот вот шведский помощник». Кто угодно, но не дядя. А дядя — все еще царь.

Хорошее начало 1610 года не могло не испортиться. Василий был бездетен, после него на престол рассчитывал брат Дмитрий, а Михаил, выросший между Дмитрием и короной, был ну очень некстати. Тоже Рюрикович, тоже Шуйский — только молодой, красивый, победоносный и любимый армией. Он вонзился слабому и злому Дмитрию в печень, поселился в ране и начал там гнить. Михаил интригами брезговал, но легче Диитрию не становилось: племянник мог не хотеть корону, зато корона хотела только племянника.

Адский политический котел стоял над углями, и Дмитрий Шуйский своей рукой раздувал под ним меха. Он таскал Василию доносы, врал, подговаривал, а однажды прилюдно обвинил Михаила в том, что тот самовольно отдал шведам Корелу. Василий, не то доверяя племяннику, не то опасаясь народного бунта, едва не отходил брата палкой, но слухи о семейной вражде разлетелись быстрее гонцов.

Якоб был на опыте, и, как пишут историки Скрынников и Гуннар Ветенберг, пытался пояснить Михаилу концепцию властолюбивых родственников. И предлагал сбежать из Москвы, да как можно побыстрее. Но Михаил заупрямился и остался: армии нужен отдых, дороги не просохли, впереди Сигизмунд, а что до дядяк... Родная кровь в мире Михаила не могла быть угрозой. Что поделать — у каждого гениального в чем-то одном должен быть изъян в чем-то другом.

Москва пировала, Михаил молился в церквях за будущую победу, а Якоб чуял запах крови. И когда князь Иван Воротынский, человек достойный, сердечный и близкий, позвал Михаила крестить его сына, и Михаил, конечно, согласился, тревожный Якоб вызвался пойти тоже. Но тревожного Якоба не взяли.

Михаил не ждал подвоха: крестины, семья, кругом свои, ну вот прям... совсем свои. Михаил, пил, радовался и щедро делился планами. А потом крестная мать ребенка Екатерина Шуйская, жена его дяди Дмитрия, поднесла ему чашу с вином. Михаил без раздумий выпил и вскоре уже не мог стоять — из носа и рта хлынула кровь, а легким не хватало воздуха.

Смутная жижа в адском котле, закипая, все же перелилась через край.

Михаила донесли домой еще живым, и следующие две недели он умирал мучительно и долго. Когда московские лекари не смогли победить жар, кровотечения и удушье, Якоб прислал своего врача, требовал лучших лекарств и поставил у покоев охрану. Но что может человек, даже самый благородный и храбрый, против врага, которого нечем ударить и который рано или поздно приходит ко всем.

Якоб ждал друга. Армия — командира. Москва — героя. Сам Михаил уже, наверное, ничего не ждал и умер 3 мая 1610 года.

Москва взорвалась, загорелась и стала искать убийц. Дмитрию Шуйскому и его жене с некстати подвернувшейся чашей досталось больше всего, но волна задела даже Василия: племянника любили больше него, в цари хотели больше него, а после победы над Сигизмундом могли вообще попросить подвинуться. Василий слушал, Василий держался, и нет — нам уже не узнать всей правды. Однако убивать человека, который только что спас страну и собирался спасать дальше, — план уровня «назло кондуктору куплю билет и пойду пешком». Василий мог приказать, мог догадываться и промолчать, а мог вообще ни черта не знать, что затевают родственники. Но Москве некогда было разбираться в оттенках семейного идиотизма. Народ назначил виноватых и виноватым теперь следовало бояться за себя.

Взбешенный и раздавленный, Якоб попросил одного — попрощаться. Взбешенный и перепуганный Дмитрий отказал «иноверцу», не учтя чужой привычки если уж что-то делать, то с размахом. Поэтому Якоб привел к Архангельскому собору Московского Кремля, где похоронили Михаила, их войско. А на предложение пойти отсюда в долгое пешее сообщил, что это армия его Михаила, и только Михаил может приказывать им.

Якоб своего добился и простоял у надгробия с солдатами и воеводами почти до утра. Рядом с ними тяжелой поступью двигались народные толпы, оплакивая своего лучшего из лучших и для них — единственного. Отстояв свое, Якоб ушел, больше ни с кем не сражаясь, и вскоре покинул Москву.

Дружа с Акселем Оксеншерной он тут же пролилсч горем на бумагу. Оправдывая свой отъезд без королевского разрешения, Якоб злобно писал, что договариваться ему больше не с кем, поддерживать некого, доверять некому, а таких людей, как Михаил, больше нет ни в Московском царстве, ни в Швеции — и это почти прямая цитата из писем.

Якоб злобно прочил катастрофы армии, оставшейся без командира, и, к несчастью, оказался прав. Ведь место Михаила занял Дмитрий Шуйский и тем же летом со вкусом проиграл поляку Жолкевскому под Клушином. Армия развалилась, солдат взяли в плен, Василия все жк свергли и постригли в монахи, а в Москву вошли польско-литовские войска. Сигизмунд, которого Скопин и Делагарди собирались вышвырнуть из-под Смоленска, получил шанс забраться повыше — и ведь забрался. Швеция тоже перестала быть добрым соседом и вскоре вернула Якоба, чтобы тот завоевал им Новгород — и ведь завоевал. Смута разжирела и разрослась, на несколько лет вперед получив в свои объятия поляков, шведов, ополчения, голод и общую национальную истерию.

Можно сколько угодно гадать, что было бы, проживи Михаил еще год. Дошли бы они с Якобом до Смоленска, разбили бы Сигизмунда, удержали бы Василия или однажды отдали престол тому, кто был его достоин. У маленьких полководцев были армия, талант и надежда зажечь погасшее солнце над их смутной землей.

Но история не имеет сослагательного наклонения, зато обладает отвратительным чувством юмора. После всех катастроф в 1613 году Земский собор избрал нового царя — честного, достойного и справедливого Михаила.

Только уже Романова.

порисовала якоба и михаила, пока переживала очередной тревожный выхлоп — и о работе, и о строящемся доме, и о деньгах, и снова о работе, где я и историк, и фотограф, и пограничник, и даже на баяне играю. но вместо трагической иллюстрации с прорисовкой узоров, которая гиперфиксирует меня и приглушает внешний мир, самовоспроизвёлся такой почти-скетч. мне кажется, он милый и забавный, с полным беспределом в линиях, ради которого я даже частично изменила собственному стилю. зато в нём есть эмоции, почти как в комиксах, — а ещё мысль, которую я крутила в голове, пока боролась с душевным землетрясением.

эта мысль выбила бы почву из-под ног меня 16-летней. потому что тогда моей религией была кричалка: «зачем вы переносите событие, произошедшее осенью, на весну, зачем у вас герой на пять лет старше исходника, зачем вы делаете сцену, которой точно не было в реальности?» — ну, в общем, всякими разными словами я ругала нехороших сценаристов и режиссёров, чьи исторические фильмы и сериалы были сделаны не по канонам истории.

такая детализированная скрупулёзность коснулась не только байопиков, но и экранизаций. в двенадцать лет я прочитала «гордость и предубеждение» на английском и возвела памятник сериалу 1995 года, где колин ферт сыграл чопорного дарси, а дженнифер эль — гордячку элизабет. меня восхищали пять часов отборного следования джейн остин, строгость в антураже, диалогах и даже антиголливудских физиономиях. а ещё, о боже, я посмотрела сто часов обсуждений с авторами о том, как они добились такой правдивой правды в картинке.

а моя мама любила фильм 2005 года с кирой найтли и мэтью макфэдьеном и никогда не осуждала мою воительность — хотя я очень громко вопила, что она ничего не понимает, авторы накосячили во всём, до чего дотянулись, и соответствия эпохе там нет. но потом я выросла, прожила, пережила, посочиняла книжки, поснимала первые фильмы и стала смотреть иначе. весь этот творческий дискурс провёл во мне черту, по одну сторону которой остался исследователь (каким я хотела быть), а по другую поселился автор (каким я хотела стать) во всём многообразии этого слова.

я полюбила фильм 2005 года с нежной кирой и трогательным мэтью — за все его несовершенства, разнокалиберную музыку, плотные монтажные склейки, актёров с неподходящими лицами, а ещё за авторство, вдыхающее жизнь. и можно как угодно относиться к этой версии (я знаю массу поклонников и ненавистников), но, став старше, я увидела в ней главное: она дышит и остаётся живой в каждой своей секунде. сериал 1995 года всё так же прекрасен — как то моё начало, с которого я научилась замечать детали. но он прекрасен как фотография вкуснейшей булочки шу. а фильм 2005 года — вкуснейшая булочка шу на тарелке, от которой можно откусить.

с изменением мировоззрения я изменила и отношение к истории. мне экстатически нравится, когда в байопиках про XIX век у народа правильные сапоги, украшения и кудряшки не как после химзавивки. но это ничего не стоит, если герои там — памфлеты и панегирики, вынужденно проживающие то, что мы и так знаем по их биографиям. я думаю, простительно событие, перенесённое с осени на весну, герой на пять лет старше исходника и сцена, которой не было в реальности. простительно, когда эти условности улучшают восприятие зрителя и помогают ему поверить в тех, кого он никогда не встретит.

положа руку на сердце, мы смотрим исторические фильмы ради жизни людей, а не ради персонажей в красивых декорациях и битвы комментаторов о том, какой там в кадре стул — 1750-го или 1760-го года.

самое сложное, впрочем, — баланс. ведь «сделать исторического героя современным» и «сделать исторического героя живым» вообще не одно и то же. и стул для 18 века желательно не брать из 19, но какая уже будет разница, если перед камерой — актёр, произносящий написанный текст. картинка может быть самой правильной и достоверной, но укусить её не захочется.

«мария-антуанетта» софии копполы — торжество рюшечек и оборочек на фоне драмы королевы внутри драмы целой страны. «корсаж» мари кройцер — средний палец байопикам, потому что хронология вышла из чата, зато зашла императрица сисси со всеми её страхами и демонами. «дюбари» романтизирует каждый царственный чих, и поэты XVIII века бились бы за этот фильм насмерть, потому что он о жестокости и любви, жестокой любви и любовной жестокости.

сейчас я и сама автор. пишу сценарии для фильмов с поддержкой и датой проката, но бесконечно думаю о них — маленьких документальных деталях, которые вдруг ломают дистанцию в сто или четыреста лет. и с этой же мыслью пишу все свои посты, книги (хотя этот вечный процесс я без понятия когда закончу) и сценарии.

мне нравится шутить, рассказывая о сложном, и через слова-детонаторы превращать героев в осязаемых — чтобы однажды, когда я смогу всё это снять, кадр передал холод и отчаяние якоба, мёрзнущего в переходе по болотам. чтобы у него были некрасиво красные щёки, сопливый нос, усталость в теле, белизна и грязь сорочек, а потом — блеск доспехов, обветренная улыбка и нагло вьющиеся кудри.

чтобы михаил, громыхающий, настаивающий и запарившийся от мотаний на своём быстром коне, казался могучим атлантом, расправившим плечи, а ещё — человеком, безудержно любящим собак. чтобы в этом была поэзия его отношений с якобом, его полной противоположности, который любил котов. ведь, вернувшись в швецию, он заселил ими свои поместья и жаловался в письмах акселю на недостойное поведение кота элефантена (в честь корабля), кота риксдага (в честь парламента), и даже самого гадливого кота василия. и это ведь смешно и для поста, и для книги, и для фильма: шведский полководец называет кота василием в память, вероятно, о московском царстве и человеке, который им правил.

и именно в этом — человеческом, смешном и приземлённом — мне кажется, живёт та самая любовь, которая заставляет нас спустя четыреста лет думать о тех, кого уже нет и кого мы никогда не встретим. и святая обязанность автора — эту любовь зажечь. ведь прекрасные декорации можно построить и потом.

мучаясь мигренью и той формой усталости, которая чувствуется только после замирания вращающейся центрифуги, подумала о великом и прекрасном — о своей ✨️ работе ✨️

на самом деле я очень люблю то, чем я занимаюсь, но хорош вопрос — а, собственно, чем? потому что я, хотя и отучилась на продюсера, не являюсь им в полной мере. ведь я еще и сценарист, и маркетолог (прости боже), и дизайнер, и фотограф, и историк, и креативщик, и монтажер, и саунд-дизайнер, и художник, и грантрайтер. и... я даже не знаю кто еще. умею играть на саксофоне, кстати.

когда я была на 3 курсе (специалитет, продюсирование кино), учеба давалась мне так легко, что я решила — мир, я слишком эпично умная, я сразу родилась талантливой, мне надо начать работать! нести кино светлое и вечное. все бы ничего, но кому нужен продюсер без опыта? ну хорошо, я пошла его получать, но продюсера без опыта никуда не брали, поэтому, помаявшись, я перебросилась из теоретической учебы прямо в ледяную полынью — в практику! в работу на реальном фильме в качестве ассистента по реквизиту, когда тебя окружают холод, голод и три рубля на закупки того, что стоит десять рублей. мне был двадцать один год, это было пять лет назад и, наверное, я ни о чем не жалею. прежде всего о том, что пара таких проектов, где ты — часть интерьера для топ-участников, вроде исполнительного, режиссера и оператора — научили меня учиться. вот всему и сразу.

потому что сейчас, спустя пять лет, моя работа состоит в том, чтобы уметь то, что я вчера не умела — и в этом, кстати, разница между человеком эрудированным и знающим. продюсер ли я? конечно — исполнительный и креативный. я сочиняю проекты и, как бы меня ни глушил учитель по математике в школе, умею их посчитать и осметить в цифрах (выкусите, марина сергеевна). сценарист ли я? конечно — я хотела писать, и я пишу, пройдя эпоху кровавых соплей, угнетений и чужих советов перестать марать страницы. как итог, у меня три проекта, где я исполнительный — сериал на стс, фильм и еще сериал в запуске. и еще несколько, где я сценарист — тут проектов побольше.

у меня была куча ужаснейших работ. что ж, и о них я не жалею, ведь сейчас я являюсь частью прекрасной компании, в которой две миссис-босс меня любят, ценят и доверяют. но пока я к ним шла и росла, я проходила суровое заталкивание в себя (смотреть второй абзац) всего, что может мне пригодиться. так как я люблю историю, а история это книги и архивы, а книги и архивы это разные страны, я, например, хорошо читаю на английском, французском, немецком, исландском (привет, скандинавские мифы), неплохо освоилась в китайском. говорю ли я на этих языках — ну, английский да, немецкий похуже, остальные лучше не пытаться.

к чему этот пример — у меня масса знаний, накопленных за годы, когда мне надо было зарабатывать, и когда мне надо было уметь делать все, чтобы принести нечто готовое. условный проект, который кто-то захочет купить. если это кино, то хорошо бы иметь презентацию (дизайн), сценарий (сценаристика), смету (продюсирование), анализ аудитории и виды продвижения (маркетинг), а еще умение презентовать (можно сказать, ораторство, ведь меня хлебом не корми, дай выйти красивой перед публикой). эксперт ли я в чем-то? нет, потому что везде мои знания частичны. я не могу назвать себя ни продюсером, ни сценаристом, ни историком. я разбираюсь во всем ровно настолько, чтобы смэтчить эти умения в единое целое и сделать вид, что знаний во мне гораздо больше. много читаю, много слушаю, много думаю и устаю от этого кипения в мозгах.

но все же, мне очень нравится то, чем я занимаюсь — бесконечной самоэрудицией и скрещиванием знаний во вкусный венигрет. погрешность, конечно, в том, что на старте проекта, учитывая мою работоспособность, я в одно лицо тяну свою идею. только недавно у меня появились вера и лиза — мои друзья и соучастники этого процесса, которые не против поболтаться со мной в этой центрифуге.

я не жалею, что знаю где-то много, а где-то погранично мало. главное, что эта смесь из знаний дала мне бесценную гибкость, которая — залог реализации какого угодно проекта. даже того, который я пока не придумала.

Мне не очень нравится термин "авторская пунктуация". Точнее, мне не нравится то, что под этим термином сейчас подразумевают. Все говорят "авторская пунктуация" так, как будто здесь идет речь о грубом нарушении правил пунктуации вот так, от балды.

Весь спор из серии "тут ошибка - нет, это авторская пунктуация" обычно сводится к вопросу "а классики писали - да ты сначала стань классиком, неуч". Но на самом деле водораздел проходить должен вообще не по классикам, а именно что по правилам русского языка.

Знаки препинания часто бывают взаимозаменяемы. Варианты "правильный ответ - семнадцать" и "правильный ответ: семнадцать" одинаково верны. И классики, и школьники, и мы с вами, все имеют право написать и так, и эдак, в зависимости от желания и коммуникативной цели.

Иногда знак можно добавить или не добавлять. "Он увидел чудовище и тут же лишился дара речи". Знак не нужен, это просто предложение. Но в художественном тексте можно написать "он увидел чудовище - и тут же лишился дара речи", чтобы выразить причинно-следственную связь. И это не будет ошибкой.

"Это было мое любимое дерево - высокое, красивое" и "это было мое любимое дерево, высокое, красивое". А если сильно захотеть, то "это было мое любимое высокое красивое дерево". Потому что все прилагательные здесь относятся к одному и тому же существительному.

"Она была добра ко мне, хотя мы друг друга плохо знали, и всегда здоровалась" или "она была добра ко мне (хотя мы друг друга плохо знали) и всегда здоровалась". Вставное приложение выделять можно кучей различных способов, там так-то, и тире можно поставить.

Первый абзац этого же поста - "просто так, от балды". Запятая не требуется, но ее можно поставить для интонации при чтении, это тоже факультативный знак препинания.

Вот это все примеры авторской пунктуации. Не пропуск необходимых запятых, не грубые ошибки, а именно авторское использование взаимозаменяемых знаков, и особенности выбора там, где он есть. Технически, авторская пунктуация есть вообще у всех, кто часто пишет тексты. Я вот, например, часто заменяю запятые на тире для экспрессивности.

Так что классиком становиться не обязательно, но и прикрывать таким образом ошибки - путь в никуда.

#мнение@plotline5

Мне кажется, что современное использование термина "авторская пунктуация" это следствие неадекватного взаимодействия между авторами и критиками.

Оговорюсь сразу, под критиками я имею ввиду не профессиональных литературных критиков, а вообще всех, кто критикует написанное - читателей, редакторов, коллег по писательскому цеху, организаторов и судей различных мероприятий. Короче, всех.

Когда молодой автор приходит с каким-то произведением к публике, абсолютно все в нем тут же объявляют ошибкой. Вся вкусовщина, все авторские выборы, это все сразу ошибка. На меня подписано достаточно писателей и писательниц, думаю, все смогут вспомнить историю из этой серии.

В определенной мере это следствия замылившегося глаза редакторов и читателей, в другой - снобизим, в третьей - просто выгодно, потому что редакторам, бета-ридерам и корректорам нужно продавать свои услуги.

И на такой ноте авторы начинают защищать свои творения. Очень агрессивно, однако, защищать. Если с одной стороны даже авторскую пунктуацию назовут ошибкой, то другая сторона назовет даже ошибки авторской пунктуацией, обороняясь. Вот и получается, что обе стороны орут друг на друга, вместо нормального взаимодействия, а качество написанного не растет.

Вообще, у нас существует интересный парадокс - чрезмерность критики и ее одновременный недостаток. Литературный мир это как будто две параллельные вселенные, в одной из которых человека на мероприятии затравили за использование одного и того же слова дважды в одном абзаце и с мероприятия выгнали, а в другой в книжных магазинах лежат книги без корректуры и с грамматическими ошибками.

Почему? Пробиваются самые толстокожие? Парадокс того, что чем более компетентен человек, тем сильнее он в себе сомневается? Кумовство и деньги? Я просто не понимаю.

П.С. пользуясь случаем, скажу, что выбирать для школьных диктантов тексты с неочевидной авторской пунктуацией - отдельная форма садизма. Правильно написать диктант в таких условиях, фактически, возможно только выучив его наизусть.

#мнение@plotline5