И страну эту Аксель подготовил заранее. Ещё находясь в Германии, он составил Форму правления 1634 года — подробную инструкцию на случай, если Швеции снова достанется король, который окажется слишком юн, слишком слаб или слишком увлечён собственными идеями. Государство делилось на округа, центральные учреждения получали ясные обязанности, а во главе управления вставали пять высших сановников: Государственный управляющий, канцлер, казначей, маршал и адмирал. Формально они правили от имени Кристины, решения принимал Государственный совет, а сословия собирались в Риксдаг (парламент). Фактически же вся конструкция вращалась вокруг Акселя, который придумал государство, способное работать даже тогда, когда монарх ещё не дорос до письменного стола.

Аксель не собирался забирать у Кристины корону, но хотел окружить ее законами, советниками и учреждениями так плотно, чтобы даже самый своенравный государь не смог одним капризом разрушить страну. При Густаве эта система помогала королю воплощать замыслы. При Кристине она должна была сначала заменить короля, а затем научить королеву править вместе с теми, кто лучше неё знал государственные дела. По крайней мере, такое будущее видел Аксель.

Сама Кристина разрушила его представления ещё до совершеннолетия. По воле Акселя её воспитывали не как принцессу, которой предстояло выйти замуж, а как наследника престола — второго маленького Густава. Она изучала историю, право, богословие, философию и языки, и обладала почти отцовской способностью все схватывать на лету. Но там, где Густав искал битву, Кристина искала мысль, собирала книги, учёных, музыкантов и философов. И если Густав хотел заставить Европу считаться со Швецией, то Кристина — чтобы Европа восхищалась её двором. Очень красивым. А, значит, стоящим больших денег.

По воспоминаниям Кристины Аксель заменил ей отца. Но заменил в том смысле, в каком вообще мог: следил за её образованием, вводил в дела Совета и пытался передать ей политическое наследство Густава. Но отцом он не был. Он не мог потребовать любви, благодарности или послушания — только соблюдения законов и уважения к ним. Кристина это различие понимала превосходно и не стеснялась им пользоваться. Пока она была ребёнком, Аксель мог говорить от имени королевы. Когда королева выросла, то стала говорить сама.

В 1644 году совершеннолетняя Кристина получила полную королевскую власть и принялась методично отодвигать своего наставника, наметив новую трещину в жизни Акселя. Она посещала Совет, выслушивала мнения и поступала по-своему. Чем настойчивее Аксель напоминал ей, как должно работать государство, тем охотнее она напоминала ему, кому это государство принадлежит. И что Густав оставил ей не только выдающегося канцлера. Но и власть над ним.

Трещина превратилась в разлом снова, и снова — из-за войны. Оксеншерна хотел закончить Тридцатилетнюю бойню с максимально выгодными для Швеции территориями, деньгами и гарантиями, Кристина хотела мира быстрее и вмешалась в переговоры через собственных представителей. Аксель считал её уступчивой и неопытной, а Кристина — что у Акселя гиперфиксация на реинкарнации Густава, которой ей не стать.

Вестфальский мир 1648 года всё же сделал Швецию одной из великих европейских держав: она получила Западную Померанию, Бремен и Ферден, места в Имперском сейме и огромную контрибуцию. Но Аксель был уверен, что при меньшем вмешательстве Кристины мог добиться большего.

А что Кристина? А Кристина вырезала из Швеции то, что хотела — у нее был роскошный двор, развлечения и полный спектр удовольствий. Она щедро раздавала земли, титулы и должности, создавала новую знать и возвышала любимцев. Поджав губы, Аксель наблюдал, как владения уходят из казны, а рядом с королевой появляются люди, не обязанные властью старым аристократическим кланам. Особенно его раздражало влияние молодого Магнуса Габриэля Делагарди — блестящего придворного, который занял рядом с Кристиной место, где канцлер привык видеть только себя.

Ещё страшнее для Акселя был отказ королевы выходить замуж даже из политических соображений. Для Кристины брак означал появление нового начальника, а для Акселя — династический кризис. Она выбрала наследником кузена Карла Густава, но и здесь заставила Оксеншерну понять разницу между советом и приказом. Канцлер сомневался в характере принца и не спешил поддерживать его возвышение. Кристина настояла. Она не собиралась рожать наследника ради спокойствия Государственного совета и предпочла назначить его сама.

Аксель хотел быть для неё тем, кем стал для Густава: единственным человеком, которому позволено возражать короне. Но Кристине не был нужен второй Оксеншерна. Ей вообще не был нужен человек, превращавший её решения в более разумные прежде, чем она успевала их совершить.

Последний их спор Кристина выиграла так, как Аксель не мог представить даже при самом плохом раскладе. Она решила отречься. Пришедший в ужас Аксель убеждал её остаться, напоминал о долге, о памяти Густава, о государстве, которое невозможно снять с головы так же легко, как золотую корону. Кристина не спорила. Она просто сделала то, чего не делал ещё ни один шведский монарх. В июне 1654 года она отреклась от престола, передала власть Карлу X Густаву и навсегда покинула Швецию. Приняла католичество, поселилась в Риме, вступила во всякие философские клубы и стала покровительствовать художникам.

Аксель снова остался один, и, видя ушлого, молодого господина Делагарди при новом малолетнем короле, просто взял и умер. Ему был 71 год. Почти 43 из них он оставался канцлером, успев послужить Карлу IX, Густаву Адольфу и Кристине. Он даже умер за письменным столом — среди последних распоряжений, которыми всё ещё пытался удержать в порядке страну, давно научившуюся держать в порядке саму себя.

После его смерти Швеция не развалилась, не захлебнулась борьбой придворных кланов, и ещё почти полвека оставалась одной из главных военных держав Европы с крепкой административной системой. Оставалась Швецией, не забывшей своих создателей — слишком рано умершего Густава и слишком намного пережившего его Акселя.

Бога красоты, войны и юности Картикею породили для убийства злобного злодея, пойдя против воли того, кто стал ему родителем.

Картикея — Сканда — Муруган — один из самых странных и красивых богов индуистской мифологии. В Северной Индии его чаще называют Скандой, в тамильской традиции — Муруганом, а еще — Кумарой, что значит «прекрасный юноша». Пока что отличный набор для будущего аналога Георгия Победоносца.

Картикею почти всегда изображают молодым воином с длинным копьем — велом — и ослепительно белым павлином, который стал его главным спутником. Интересно и само его значение, ведь в индийской традиции павлин — символ не тщеславия, не чистоты (как все белое, на худой конец), а... войны.

Павлин Картикеи топчет демонов, змей и все, что связано с хаосом. Он — воплощение силы, сумевшей подчинить собственную гордыню и обратить ее против зла.

Более того, по одной из самых известных легенд, этот павлин вообще изначально сам был демоном Сурападманом. Этот плохищ так затерроризировал богов, что они выслали на труд и оборону Картикею. В конце битвы гордый Сурападман принял форму боевого мангового дерева, пытаясь уклониться от удара, но Картикея расколол это дерево своим божественным копьем. Проявив милосердие к побежденному врагу, Картикея превратил одну половину демона в павлина (сделав его своей ездовой птицей — ваханой), а вторую половину — в петуха (изображение которого поместил на свое знамя).

Получилась красивая аллегория, где жуткий враг каждый день носит на собственной спине своего победителя. Поэтому встретиться с таким павлином где-нибудь в мифическом лесу — удовольствие весьма сомнительное.

Но вернёмся ко времени до Сурападмана — о том, с чего все началось и как Картикея стал главным оружием богов.

Истории рождения храброго бога отличаются в зависимости от региона и эпохи. В ранних текстах он появляется как сын Шивы, рожденный исключительно ради войны с могущественным демоном Таракой. Тарака получил пророчество, которое одновременно делало его почти бессмертным и заранее обрекало на гибель, ведь обедить его мог только сын Шивы. А у Шивы с детьми все было непросто из морально-этических соображений.

И соображения эти были о том, что после смерти Сати, своей первой жены, Шива отрекся от мира, ушел в бесконечную медитацию и заводить детей совершенно не собирался. Так сказать в память о любимой. Для Тараки это звучало почти как обещание вечной жизни, а для остальных богов — как начало катастрофы.

Дальше, как это часто бывает в индийской мифологии, началось сказочное безумие, после которого превращение в боевое манговое дерево уже не кажется чем-то удивительным.

Шива, скрепя сердце, все же испустил семя в виде божественной энергии, но его сила оказалась настолько могущественной, что никто не смог ее удержать. Бог огня Агни попытался перенести ее, но едва не сгорел сам. Тогда он передал ее водам Ганга, откуда появились шесть младенцев. Детей подобрали и вскормили шесть небесных сестер — Криттик, звезд созвездия Плеяд. Позже Парвати обняла всех шестерых детей сразу, и они стали одним существом с шестью лицами и двенадцатью руками.

Так появился Картикея — «воспитанник Криттик». Поэтому одно из его самых известных имен — Шанмукха, «шестиликий».

Взросление Картикеи почти нигде не описывается — из чего складывается ощущение, будто он вообще не был ребенком. Его не учили владеть оружием, не рассказывали о мире и не спрашивали, чего хочет он сам. Он будто сразу появился взрослым, созданным для одной цели — взять небесное копье, стать верховным военачальником своего войска и отправиться туда, ради чего это все и затеяли. А именно — убить Тараку.

Картикея не то чтобы мог отказаться, потому что в индийской мифологии судьба редко выглядит как цепь случайностей. Скорее наоборот — весь мир постепенно приходит к тому, что уже должно было произойти. Поэтому молодой бог взял копье, обзавелся павлином и выступил против демона.

Самозванцы, войны, смуты — маленькие полководцы Михаил Скопин-Шуйский и Якоб Делагарди сражались за разные государства, но оказались в центре одной катастрофы. И вместе победили ее.

На самом деле «почти» потому что мир на рубеже 16 и 17 веков не был щедрым на победы — ни Годуновым, ни Лжедмитриям, ни Семибоярщине, ни тем более воинам-одиночкам, даже очень храбрым, не удавалось продержаться до полного триумфа. Да и откуда ему взяться во время самозванцев, войн и смуты, когда на северо-востоке Европы поднялись страшные семейные скандалы.

В Московском царстве умер последний царь из московской ветви Рюриковичей, Борис Годунов выгрыз себе корону и теперь должен был выгрызть право ее носить. Потому что Московское царство это вам не Византия: ум здесь, даже самый хитросплетенный, мало стоил без корней, семьи и какого-нибудь очень нужного завоевания, способного доказать боярам и народу, что Борис — лучшее, что с ними случалось.

В Швеции в то же время герцог Карл, отец будущего Густава Адольфа, в стиле «я достаю из широких штанин» вынул армию и отбил себе Швецию у собственного племянника — Сигизмунда Васы. Тому осталось разбитое сердце и Речь Посполитая, до которой Карлу добежать не хватило задора. Как и Борис, Карл верил, что «доказать» начинается с «завоевать» — ведь только так можно заставить народ и аристократов в него поверить. И все бы ничего, но где-то там оставался бедный Сигизмунд, который вытер нос и решил, что раз сгорел его сарай, он подожжет другим их хаты.

Поэтому начал расти и угрожать. Московское царство смотрело и боялось, Швеция смотрела туда же и боялась примерно того же, а Речь Посполитая во главе с Сигизмундом смотрела сразу в обе стороны, прикидывая, кто первым рискнет выйти на баттл. Никто не рискнул, но Сигизмунд не для того возникал, чтобы унять скандал в его зените.

Михаил Скопин-Шуйский и Якоб Делагарди — Рюрикович из семьи, когда-то потерявшей престол, и сын великого шведского полководца, внук Юхана III, никогда бы не встретились и не сражались бы бок о бок, не охвати их время психованное безумие.

Михаил родился около 1586 года в семье князя Василия Федоровича Скопина-Шуйского, рано потерял отца и рос среди родственников, которые на Годуновых смотрели с той высоты, с какой Годуновы — на обычных бояр. Особенно выделялся его дядя Василий Шуйский — боярин, интриган с заезженной пластинкой «да Рюриковичи мы!» и ну очень полезный родственник. Как и все Шуйские, он достиг совершенства в искусстве выживания: тихушничал, заговаривал и пересиживал тех, кто был его сильнее. Не без его участия Михаил при Годунове стал стольником, но оказался сделан из другого теста — прямолинейный, горячий и честный, он учился тому, что скоро стало ценнее хорошей родословной — крепко держать меч и бесстрашно воевать.

Впрочем, Михаил пока только учился, а Якоба Делагарди, от природы худого, но верткого, сразу бросили на амбразуру. Сын маститого полководца Понтуса Делагарди и внебрачной дочери Юхана III, он рос близко к короне, воевал с Речью Посполитой, побывал в плену, а потом отправился в Нидерланды учиться у Морица Оранского. От него Якоб понахватался модных идей о дисциплине, строе и обученной пехоте и вернулся с ними домой. Там он с Карлом IX и своим другом Акселем Оксеншерной занялся благим делом: науськивал Густава Адольфа ненавидеть Сигизмунда, защищать Швецию от Сигизмунда и превратить ее в страну круче, чем та, что была у Сигизмунда.

Далеко идущие планы этой ячейки пошатнуло Московское царство — тем, что просто... развалилось. Неурожаи обернулись Великим голодом 1601–1603 годов, голод — разбоями и восстаниями, а несчастья схлопнулись в удобное объяснение: Бог карает страну за неправильного царя. Правильный тут же нашелся — в Речи Посполитой (смекаете?) объявился чудом спасшийся царевич Дмитрий. В 1604 году он вошел в Московское царство с небольшим войском, в 1605-м умер Годунов, его сын Федор не продержался и двух месяцев, а Лжедмитрий добрался до Москвы уже государем. Но смутное время на то и смутное, что еще через год убили и его.

Зато пластинка «да Рюриковичи мы!» наконец сыграла — Василий Шуйский подсуетился и самопосадился на престол. Только досталось ему государство, которое уже не очень понимало, зачем слушаться Москву: грянуло восстание Болотникова, появился второй Лжедмитрий, а под столицей вырос Тушинский лагерь со своим царем, боярами и приказами. Туда потянулись польско-литовские шляхтичи и наемники, которым для участия в русском празднике жизни даже не требовалось официального объявления войны.

Василий прикинул перспективы, но те вышли мрачными. Хотя бы потому, что все сотрясательные годы поизносили армию. Мрачные перспективы озарила хитрая идея — Василий сочинил себе союзника, который об этом союзе даже не догадывался. Он вызвонил подросшего любимого племянника Михаила Скопина-Шуйского и навесил на него почетную миссию этого союзника уговорить — и спасти их всех, прости господи.

Выбор Василия был идеален. К 22-м годам Михаил успел поколотить Болотникова, отбить Калугу и Тулу, стать боярином и защитить Москву от вылазки второго Лжедмитрия. Михаил был молод, храбр и сиял как солнце — наверное оно же одарило его редким для времени самозванцев талантом вести за собой даже тех, кто не помнил царское имя.

Осенью 1608 года Михаил отправился в Новгород — собирать деньги и ополчение, возвращать север на сторону Василия и договариваться с союзником-соседом. Единственной страной с крепким войском и общими интересами — Швецией. Юный князь вел за собой разношерстные полки и должен был, обязан был, добыть целую армию.

И ведь добыл.

Шведы, впрочем, уговорились быстро. Карл IX ведь тоже оценил мрачность перспектив, в которых потенциальная победа тушинского царя означала усиление бяки-Сигизмунда. И раз так, помощь Шуйскому означала не благотворительность, а инвестицию. В феврале 1609 года в Выборге ударили по рукам: Василий получал несколько тысяч наемников, Швеция — Корелу с уездом, отказ от русских претензий на Ливонию и обещание ни-ко-гда не дружить с Речью Посполитой.

Командовать этим интернациональным табором Карл отправил Якоба Делагарди — 26-летний, от души побитый жизнью, родственник короны, он мог снискать сумасшедшую славу, командуя шведами, финнами, немцами, французами и шотландцами. А если ничего не выйдет — что ж, его не жалко.

Василий поставил Михаила, потому что он был лучшим из лучших, а еще — единственным. Весной 1609 года маленькие полководцы двух государств наконец встретились, но выигрышными друг другу не показались.

Якоб топил за военную теорию: пехота, строй, муштра и приказы, которые солдаты не должны ослушиваться. Михаил возненавидел его армейские упражнения и настаивал, что в их войне — быстрой, конной, собранной из князей, стрельцов, казаков и ополчения — важнее сплоченность, настроения и азарт, чем постановка по линейке.

Маленькие полководцы были под стать своим армиям: Якоб — педант, щеголь и модник, любивший порядок во всем, а Михаила хлебом не корми — дай срезать через болото и в пути выбрать дорогу по звездам. Якоб действовал так, как правильно и в том был успешен, Михаил — как получится и в том был удачлив. Но, за неимением времени, и ругались, и сражались на ходу.

В мае они разбили тушинцев под Торопцем, в июне — под Торжком, затем подошли к Твери, где разница мировоззрений все же вышла им боком. В тяжелом бою польско-литовская конница от души им насовала, зато на следующий день пехота Делагарди насовала ей в ответ, а Скопин-Шуйский повел русские силы вперед и добился победы. Правда, сразу после нее половина великолепной европейской армии, не получив обещанных Москвой денег, взбунтовалась и ушла, но это же так — мелочи. Ведь маленькие полководцы сработались и вместе двигались вперед.

И добирали войско теми, кого подцепили по дороге и для кого ни Якоб, ни Михаил особого авторитета не имели. Учили всех заново и заодно учились друг у друга. Михаил смирился с тем, что заумные выкрутасы Якоба полезны: вчерашние ополченцы, наученные держать строй и прикрытые укреплениями, внезапно перестали разбегаться перед врагом. Якоб признал, что прекрасная теория ломалась там, где нет ни денег, ни обученных солдат, и иногда лучший план тот, что был придуман внутри старого.

Маленькие полководцы шагали нога в ногу. Под Калязином разбили войско Сапеги, двинулись к Александровской слободе и стали методично отрезать Тушино от дорог и продовольствия. И где-то тогда же, между бесконечными стычками и переходами, окончательно притерлись — как меч и щит, одинаково необходимые для победы. Такие успехи не могли не радовать тех, кто, помолившись, скрестил маленьких полководцев на поле боя. Пока Карл IX и Василий Шуйский ликовали, бедный оскорбленный Сигизмунд с болью смотрел на общее счастье. И осенью 1609 года решил перестать воевать через знакомых, отправил себя и всю королевскую рать через границу — и осадил Смоленск.

Этот отчаянный выворот не остановил маленьких полководцев. К ним присоединились силы Федора Шереметева, Сапега бросил шестнадцатимесячную осаду Троице-Сергиева монастыря, второй Лжедмитрий сбежал, дороги к Москве открылись. Еще недавно разваливавшееся Московское царство вдруг снова имело армию — крепкую, обученную, побеждающую и, что особенно важно, страшно любящую тех, кто собрал ее в единое целое.

Каждая победа приводила к Михаилу новых людей, города присылали деньги и войско, а Прокопий Ляпунов однажды вообще поздравил его с царствованием. Но Скопин-Шуйский разорвал грамоту, потому что защищал страну и дядю, и вместо короны в душном тереме видел боевого коня, на котором он, несясь наперегонки с Делагарди, рассекал саблей ветер.

Но никого не интересовало, чего хотел или не хотел Михаил, и кому он там был верен. Пока корона хотела Михаила, это была царь-проблема из всех проблем, и Якоб, куда лучше знакомый с тем, что бывает, когда популярный родственник оказывается слишком близко ко власти, это понимал. Михаил, предприимчивый и бесстрашный только перед полчищем врагов, — нет.

1610 год начался издевательски хорошо — насколько вообще мог хорошо начинаться год, когда под Смоленском еще сидел Сигизмунд с целой армией. Но Тушино разваливалось, но Москва была освобождена, но войско окрепло. Скопин-Шуйский и Делагарди собирались переждать распутицу, пополнить запасы и идти на Смоленск: смута, как гнилой зуб, лечилась только отчаянно — переходом из обороны в наступление.

12 марта они въехали в Москву героями, с освобожденными городами за спиной и армией, признавшей сразу двух командиров. Но на устах у Москвы был один Михаил. Молодой князь за год сделал ровно то, зачем его отправил царственный дядя. Только сделал это — Михаил. На крайняк — Михаил и «этот вот шведский помощник». Кто угодно, но не дядя. А дядя — все еще царь.

Хорошее начало 1610 года не могло не испортиться. Василий был бездетен, после него на престол рассчитывал брат Дмитрий, а Михаил, выросший между Дмитрием и короной, был ну очень некстати. Тоже Рюрикович, тоже Шуйский — только молодой, красивый, победоносный и любимый армией. Он вонзился слабому и злому Дмитрию в печень, поселился в ране и начал там гнить. Михаил интригами брезговал, но легче Диитрию не становилось: племянник мог не хотеть корону, зато корона хотела только племянника.

Адский политический котел стоял над углями, и Дмитрий Шуйский своей рукой раздувал под ним меха. Он таскал Василию доносы, врал, подговаривал, а однажды прилюдно обвинил Михаила в том, что тот самовольно отдал шведам Корелу. Василий, не то доверяя племяннику, не то опасаясь народного бунта, едва не отходил брата палкой, но слухи о семейной вражде разлетелись быстрее гонцов.

Якоб был на опыте, и, как пишут историки Скрынников и Гуннар Ветенберг, пытался пояснить Михаилу концепцию властолюбивых родственников. И предлагал сбежать из Москвы, да как можно побыстрее. Но Михаил заупрямился и остался: армии нужен отдых, дороги не просохли, впереди Сигизмунд, а что до дядяк... Родная кровь в мире Михаила не могла быть угрозой. Что поделать — у каждого гениального в чем-то одном должен быть изъян в чем-то другом.

Москва пировала, Михаил молился в церквях за будущую победу, а Якоб чуял запах крови. И когда князь Иван Воротынский, человек достойный, сердечный и близкий, позвал Михаила крестить его сына, и Михаил, конечно, согласился, тревожный Якоб вызвался пойти тоже. Но тревожного Якоба не взяли.

Михаил не ждал подвоха: крестины, семья, кругом свои, ну вот прям... совсем свои. Михаил, пил, радовался и щедро делился планами. А потом крестная мать ребенка Екатерина Шуйская, жена его дяди Дмитрия, поднесла ему чашу с вином. Михаил без раздумий выпил и вскоре уже не мог стоять — из носа и рта хлынула кровь, а легким не хватало воздуха.

Смутная жижа в адском котле, закипая, все же перелилась через край.

Михаила донесли домой еще живым, и следующие две недели он умирал мучительно и долго. Когда московские лекари не смогли победить жар, кровотечения и удушье, Якоб прислал своего врача, требовал лучших лекарств и поставил у покоев охрану. Но что может человек, даже самый благородный и храбрый, против врага, которого нечем ударить и который рано или поздно приходит ко всем.

Якоб ждал друга. Армия — командира. Москва — героя. Сам Михаил уже, наверное, ничего не ждал и умер 3 мая 1610 года.

Москва взорвалась, загорелась и стала искать убийц. Дмитрию Шуйскому и его жене с некстати подвернувшейся чашей досталось больше всего, но волна задела даже Василия: племянника любили больше него, в цари хотели больше него, а после победы над Сигизмундом могли вообще попросить подвинуться. Василий слушал, Василий держался, и нет — нам уже не узнать всей правды. Однако убивать человека, который только что спас страну и собирался спасать дальше, — план уровня «назло кондуктору куплю билет и пойду пешком». Василий мог приказать, мог догадываться и промолчать, а мог вообще ни черта не знать, что затевают родственники. Но Москве некогда было разбираться в оттенках семейного идиотизма. Народ назначил виноватых и виноватым теперь следовало бояться за себя.

Взбешенный и раздавленный, Якоб попросил одного — попрощаться. Взбешенный и перепуганный Дмитрий отказал «иноверцу», не учтя чужой привычки если уж что-то делать, то с размахом. Поэтому Якоб привел к Архангельскому собору Московского Кремля, где похоронили Михаила, их войско. А на предложение пойти отсюда в долгое пешее сообщил, что это армия его Михаила, и только Михаил может приказывать им.

Якоб своего добился и простоял у надгробия с солдатами и воеводами почти до утра. Рядом с ними тяжелой поступью двигались народные толпы, оплакивая своего лучшего из лучших и для них — единственного. Отстояв свое, Якоб ушел, больше ни с кем не сражаясь, и вскоре покинул Москву.

Дружа с Акселем Оксеншерной он тут же пролилсч горем на бумагу. Оправдывая свой отъезд без королевского разрешения, Якоб злобно писал, что договариваться ему больше не с кем, поддерживать некого, доверять некому, а таких людей, как Михаил, больше нет ни в Московском царстве, ни в Швеции — и это почти прямая цитата из писем.

Якоб злобно прочил катастрофы армии, оставшейся без командира, и, к несчастью, оказался прав. Ведь место Михаила занял Дмитрий Шуйский и тем же летом со вкусом проиграл поляку Жолкевскому под Клушином. Армия развалилась, солдат взяли в плен, Василия все жк свергли и постригли в монахи, а в Москву вошли польско-литовские войска. Сигизмунд, которого Скопин и Делагарди собирались вышвырнуть из-под Смоленска, получил шанс забраться повыше — и ведь забрался. Швеция тоже перестала быть добрым соседом и вскоре вернула Якоба, чтобы тот завоевал им Новгород — и ведь завоевал. Смута разжирела и разрослась, на несколько лет вперед получив в свои объятия поляков, шведов, ополчения, голод и общую национальную истерию.

Можно сколько угодно гадать, что было бы, проживи Михаил еще год. Дошли бы они с Якобом до Смоленска, разбили бы Сигизмунда, удержали бы Василия или однажды отдали престол тому, кто был его достоин. У маленьких полководцев были армия, талант и надежда зажечь погасшее солнце над их смутной землей.

Но история не имеет сослагательного наклонения, зато обладает отвратительным чувством юмора. После всех катастроф в 1613 году Земский собор избрал нового царя — честного, достойного и справедливого Михаила.

Только уже Романова.

порисовала якоба и михаила, пока переживала очередной тревожный выхлоп — и о работе, и о строящемся доме, и о деньгах, и снова о работе, где я и историк, и фотограф, и пограничник, и даже на баяне играю. но вместо трагической иллюстрации с прорисовкой узоров, которая гиперфиксирует меня и приглушает внешний мир, самовоспроизвёлся такой почти-скетч. мне кажется, он милый и забавный, с полным беспределом в линиях, ради которого я даже частично изменила собственному стилю. зато в нём есть эмоции, почти как в комиксах, — а ещё мысль, которую я крутила в голове, пока боролась с душевным землетрясением.

эта мысль выбила бы почву из-под ног меня 16-летней. потому что тогда моей религией была кричалка: «зачем вы переносите событие, произошедшее осенью, на весну, зачем у вас герой на пять лет старше исходника, зачем вы делаете сцену, которой точно не было в реальности?» — ну, в общем, всякими разными словами я ругала нехороших сценаристов и режиссёров, чьи исторические фильмы и сериалы были сделаны не по канонам истории.

такая детализированная скрупулёзность коснулась не только байопиков, но и экранизаций. в двенадцать лет я прочитала «гордость и предубеждение» на английском и возвела памятник сериалу 1995 года, где колин ферт сыграл чопорного дарси, а дженнифер эль — гордячку элизабет. меня восхищали пять часов отборного следования джейн остин, строгость в антураже, диалогах и даже антиголливудских физиономиях. а ещё, о боже, я посмотрела сто часов обсуждений с авторами о том, как они добились такой правдивой правды в картинке.

а моя мама любила фильм 2005 года с кирой найтли и мэтью макфэдьеном и никогда не осуждала мою воительность — хотя я очень громко вопила, что она ничего не понимает, авторы накосячили во всём, до чего дотянулись, и соответствия эпохе там нет. но потом я выросла, прожила, пережила, посочиняла книжки, поснимала первые фильмы и стала смотреть иначе. весь этот творческий дискурс провёл во мне черту, по одну сторону которой остался исследователь (каким я хотела быть), а по другую поселился автор (каким я хотела стать) во всём многообразии этого слова.

я полюбила фильм 2005 года с нежной кирой и трогательным мэтью — за все его несовершенства, разнокалиберную музыку, плотные монтажные склейки, актёров с неподходящими лицами, а ещё за авторство, вдыхающее жизнь. и можно как угодно относиться к этой версии (я знаю массу поклонников и ненавистников), но, став старше, я увидела в ней главное: она дышит и остаётся живой в каждой своей секунде. сериал 1995 года всё так же прекрасен — как то моё начало, с которого я научилась замечать детали. но он прекрасен как фотография вкуснейшей булочки шу. а фильм 2005 года — вкуснейшая булочка шу на тарелке, от которой можно откусить.

с изменением мировоззрения я изменила и отношение к истории. мне экстатически нравится, когда в байопиках про XIX век у народа правильные сапоги, украшения и кудряшки не как после химзавивки. но это ничего не стоит, если герои там — памфлеты и панегирики, вынужденно проживающие то, что мы и так знаем по их биографиям. я думаю, простительно событие, перенесённое с осени на весну, герой на пять лет старше исходника и сцена, которой не было в реальности. простительно, когда эти условности улучшают восприятие зрителя и помогают ему поверить в тех, кого он никогда не встретит.

положа руку на сердце, мы смотрим исторические фильмы ради жизни людей, а не ради персонажей в красивых декорациях и битвы комментаторов о том, какой там в кадре стул — 1750-го или 1760-го года.

самое сложное, впрочем, — баланс. ведь «сделать исторического героя современным» и «сделать исторического героя живым» вообще не одно и то же. и стул для 18 века желательно не брать из 19, но какая уже будет разница, если перед камерой — актёр, произносящий написанный текст. картинка может быть самой правильной и достоверной, но укусить её не захочется.

«мария-антуанетта» софии копполы — торжество рюшечек и оборочек на фоне драмы королевы внутри драмы целой страны. «корсаж» мари кройцер — средний палец байопикам, потому что хронология вышла из чата, зато зашла императрица сисси со всеми её страхами и демонами. «дюбари» романтизирует каждый царственный чих, и поэты XVIII века бились бы за этот фильм насмерть, потому что он о жестокости и любви, жестокой любви и любовной жестокости.

сейчас я и сама автор. пишу сценарии для фильмов с поддержкой и датой проката, но бесконечно думаю о них — маленьких документальных деталях, которые вдруг ломают дистанцию в сто или четыреста лет. и с этой же мыслью пишу все свои посты, книги (хотя этот вечный процесс я без понятия когда закончу) и сценарии.

мне нравится шутить, рассказывая о сложном, и через слова-детонаторы превращать героев в осязаемых — чтобы однажды, когда я смогу всё это снять, кадр передал холод и отчаяние якоба, мёрзнущего в переходе по болотам. чтобы у него были некрасиво красные щёки, сопливый нос, усталость в теле, белизна и грязь сорочек, а потом — блеск доспехов, обветренная улыбка и нагло вьющиеся кудри.

чтобы михаил, громыхающий, настаивающий и запарившийся от мотаний на своём быстром коне, казался могучим атлантом, расправившим плечи, а ещё — человеком, безудержно любящим собак. чтобы в этом была поэзия его отношений с якобом, его полной противоположности, который любил котов. ведь, вернувшись в швецию, он заселил ими свои поместья и жаловался в письмах акселю на недостойное поведение кота элефантена (в честь корабля), кота риксдага (в честь парламента), и даже самого гадливого кота василия. и это ведь смешно и для поста, и для книги, и для фильма: шведский полководец называет кота василием в память, вероятно, о московском царстве и человеке, который им правил.

и именно в этом — человеческом, смешном и приземлённом — мне кажется, живёт та самая любовь, которая заставляет нас спустя четыреста лет думать о тех, кого уже нет и кого мы никогда не встретим. и святая обязанность автора — эту любовь зажечь. ведь прекрасные декорации можно построить и потом.