вот мне и 26! но сколько бы мне ни было лет, каждый день рождения все равно одолевают странные чувства, как будто время бесконечно и в то же время ограничено. как будто я много сделала, но при этом ещё мало и впереди ещё дни, и дни, и годы.

когда я была маленькой, я очень ждала дни рождения, потому что любила чувство устраиваемого для меня праздника — и подарки, конечно, на первом месте подарки. а потом я стала взрослеть и это ощущение нового витка в жизни, новых возможностей стало гаснуть. потому что в каждом витке есть крутое пике и каждый год заставляет наращивать броню. где-то с 18ти я перестала ценить дни рождения. зато отменно грустила, что много не успела сделать и «обязательно в следующем году сделаю раза в два больше». и все время была недовольна. потому что все равно делала как будто меньше, чем запланировала.

возможно, это слишком философски и в стиле уважаемого цицерона, страдавшего по поводу и без, но после октября 2024-го, когда моя жизнь схлопнулась и нырнула в мертвую петлю, я вновь полюбила дни рождения.

потому что самое ценное в новом году жизни, что он есть, что этот год — новый, что в нем будет столько всего, потому что я живу, я думаю, я иду. и делаю не много и не мало, а столько, сколько могу.

и очень этим горжусь.

если вы живете за век до нашей эры и встречаете воина в красных доспехах со шрамом на лбу, как у гарри поттера — пора сосредоточиться. если у него рыжие волосы и сила супергероя в теле подиумной модели — пора насторожиться. если он на ваших глазах съедает смертельные яды на скорость, остается в живых, а потом болтает на 22х языках — самое время испугаться.

но если в его присутствии вы говорите, что знаете и любите римскую империю, а он за вами бежит... да поможет вам зевс, но вы уже не спасетесь. ведь вы встретили митридата VI евпатора, царя пóнта и понтов, и теперь вас если и отпустят, то в мешке на дно морское.

личность митридата глубоко неоднозначная, свирепая и настырная. не обманывайтесь кудряшками, мягким лицом и тонкой талией, о которых писали воздыхатели (те, кто остался в живых) — эти руки вольют вам в горло расплавленное золото после тех же слов о риме. потому как или проклинайте рим или умрите.

преемник македонского, наследник ганнибала и потомок неистовых богов в царстве черноморской акватории, митридат правил понтийским царством в 120—63 годы до н. э., назывался «царём азии», «царем крыма», а чуть позже и «царём царей». и имел на это полное право, потому что помимо свирепости и настырности, всегда шел до конца.

но, увы, не всегда знал, где именно этот конец.

его родина — понтийское царство (или понт) — находилась в малой азии, на южном берегу чёрного моря (понт эвксинский), охватывая северо-восточную часть полуострова в районе современных турецких провинций трабзон, самсун, синоп и прилегающих территорий, граничащих с вифинией, каппадокией и арменией. в понтийском царстве жили разные народы, верили в разных богов, говорили на разных языках, но оставались похожими в одном — одинаковой ненависти к риму.

эта душераздирающая вражда началась задолго до митридата. однажды рим решил, что малая азия его и начал прогрессивный и агрессивный захват. еще не очень большое понтийское царство, не сильно отличимое в религии, одежде и культуре от самого рима, внезапно возмутилось. и не сдалось.

рим вмешивался во внутренние дела понта — понт топил их случайное судно в черном море. рим говорил о едином государстве для эллинских народов — понт кричал, что это гегемония. потому что для понта именно понт был наследником великой эллинской культуры. и вообще это его море и плавать в нем рим не будет.

впрочем, рим в своих нападениях оставался сдержан. потому что понтийское царство было маленьким, а риму — страшно большому – не очень хотелось выжигать такие крепкие города в ходе войн (ему же их потом и восстанавливать). фон их стычек был почти унизителен — рим знал, что может победить, и оттачивал на маленьком, но гордом понте (какое верное название) умения своих солдат. понтийское царство ужасно обижалось. вроде его и били, а вроде и не относились всерьез.

по закону героического эпоса, однажды родился тот, кто все изменил — митридат, будущий царь азии, царь царей и вот это вот все, отметился уже в колыбели. ведь в нее ударила молния, подожгла одеяльце, но не навредила ребенку — оставила шрамик на лбу. вопрос, конечно, о силе этого знака — или боги выделили своего любимца или кто-то на пантеоне не умел стрелять.

потому что митридат был выдающимся и знал об этом — он лучше всех считал, писал, читал, охотился, музицировал, держал копье, учил языки (22!) и коллекционировал... ядовитые растения? да, ядовитые растения.

носил доспехи, покрашенные в красный — да. кудрявые рыжие волосы — да. может, колечки на пальцы?— да, о чем вообще речь, если понт и понты отличает только ударение. его мать была селевкидской принцессой, что связывало его с династиями эллинистических монархов, правивших огромными территориями — отсюда и «царь царей». а ещё он был красивым — во времена, когда рим и греция пели о божественности человека, быть красивым означало быть любимым. и великим.

и устрашающим, потому что митридат еще оказался сильным — непонятно куда там это все упихивалось, но он не отставал от колесничих, а те умели разгинать подковы.

митридат рос, превосходил самого себя и копил невиданные черенки и корешочки. знания о них ему очень пригодились чуть позже, когда отца отравили во время пира. казалось бы, какое время, такие и порядки — кого из царей не убивали ядом?

но митридат решил, что раз медицине далеко до лабораторных исследований, он станет неуязвим ко всему, что может лишить жизни без его ведома — и стал глотать яд по чуть-чуть. местные детективы нехитрым способом выяснили, кто виноват — рим, конечно! митридат обзавёлся девизом «или мы или рим» и создал из прибрежного царства оплот новой державы. ему хватало знаний, силы и веры — раз молния его пощадила, значит, не время умирать.

но верил ли митридат, что сможет победить сам рим? нет, у самого лучшего из самых лучших была совершенно другая идея, которой ещё только предстояло сформироваться.

а пока полуостровная вражда запустилась по новой. рим по старой памяти готовился размяться, но все и вправду изменилось — молодой царь митридат был удачлив, как бог, хорош, как бог, и себе на уме, как целый пантеон богов. какие там советники, историки да философы — подайте сарису, гоплонов и махайру (меч, копье и щит), и рим падет лишь от его грозного вида.

рим не пал, но напрягся — митридат завоевал крым и грецию, боспорское царство и каппадокию, и вместе с любимым полководцем диофантом накостылял скифам и роксоланам. маленькое понтийское царство перестало быть таким уж маленьким. похоже на рим и гегемонию?— да нет, конечно. бонусом к хаосу имени митридата шел его иммунитет к ядам и привычка спать с копьем в обнимку.

свирепый и настырный митридат был палящим солнцем, пах кровью и солью, и успешно избавлялся от любых врагов, но любое солнце гаснет, и так однажды погасло и его.

потому что недостаточно быть свирепым и настырным — важно оценивать вес свой и своего противника. митридат ввязался в три митридатовых войны — против рима — и проиграл каждую.

все дело было в превосходстве военной организации, дисциплины и ресурсов, а также в неспособности противостоять талантливым римским полководцам (сулла, лукулл и помпей). даже несмотря на амбиции, стратегический ум и расширение царства, митридат был человеком, а не богом. неплохо начав, уже к середине каждой войны он начинал терпеть поражения в ключевых сражениях и терял союзников (армению). все закончилось в крыму, после третьей, самой ужасной войны — митридат потерял все, что завоевал, и решил уйти, как отец. но по своему желанию. план был хорош, но покончить с собой боги ему не дали — дурацкий иммунитет против ядов. митридат был вынужден полночи, кашляя и задыхаясь, искать солдата, который не побоялся бы его добить. спойлер: он нашелся. но за деньги.

митридат умер и все исчезло — с той же вспышкой молнии, когда-то сохранившей ему жизнь. да, все началось не с него, но им закончилось, и дало миру ту самую идею, ради которой митридат стал именно таким. страшный, как гроза над вулканом, он показал всем, кто жил в его городах, сражался рука об руку и наблюдал со стороны, что рим тоже боится и тоже не всесилен. что рим их запомнит и рим в них поверит.

и это была идея каждого боя и завоевания, каждого человека, кто пошел за своим царем — да, рим не мог быть побежден, рим не мог жить в чужой парадигме «или/или», и рим веками ни во что их не ставил.

но все же, пусть и такой ценой, но рим в них поверил — и потерял за три войны с митридатом много больше, чем получил от завоевания непокорного гордого царства, хозяина малой азии и черного моря.

«скандинавская мифология в творчестве в. брюсова и а. блока» исследовательницы людмилы гульба — одна из моих любимых статей по скандинавской мифологии и ее влиянию на искусство. она же помогает увидеть насколько по‑разному поэты-символисты могут обращаться к одному и тому же мифологическому материалу — в данном случае к скандинавским и кельтским сюжетам.

брюсов глубоко интересовался северной культурой: мифологией, историей, географией и бытом скандинавии. для него важно сохранить миф в его почти «первозданном» виде: он тщательно удерживает традиционные образы и сюжетные линии, но использует их в разных поэтических целях. в стихотворении «черные тени узорной решетки…» руны, восходящие к эддической традиции, неожиданно появляются в древнегреческом контексте. мифологические пласты здесь пересекаются, создавая ощущение, что скандинавия и ее сказки/мифы — какой-то основополагающий пласт для мировой культуры. учитывая, как много встречается перекрестных сюжетов (у того же толкина с его кольцом и смаугом, а ведь это миф о регине и золоте фафнира), похоже на правду.

особое значение для брюсова имеют образы саги и скальда. главный герой нередко предстает как будущий сказитель, хранитель и передатчик преданий — в скандинавском мире, когда только зарождались легенды, скальды были одними из самых важных культурных мерил, ведь о чем они поют, то и имеет значение. в стихотворениях брюсова «карл XII», «старый викинг» и поэме «царю северного полюса» викинги мифологизируются: они показаны не просто как исторические персонажи, а как эпические и героические богатыри, дети сурового севера.

в стихотворении «бальдеру локи» брюсов переосмысливает миф о гибели бальдра: золотой бог у него не жертва, а соперник локи, и борется он за всех асов сразу, за общее добро и силы света против тьмы и хаоса. в «пророчестве о гибели азов» (сейчас правильно говорить «асов», откуда и пошел термин «ас в своем деле») поэт сохраняет общую картину скандинавского конца света, но допускает некоторые изменения. например, не так важен сам сюжет, а общее чувство всеобщего финала — скандинавская мифология одна из немногих мифологий, где символизм «конца» показан особенно ярко. то есть добро победит зло, конечно, но ценой буквально всего.

мифы для брюсова — это устойчивое, почти неизменное целое, условная «сверхреальность», но при этом все равно реальность, в которую стоит верить, как в пособие по жизни.

блок же шел другим путем. у него вся северная тема получает более психологическое воплощение. для него важен не столько сам миф, сколько герой, его символический потенциал и возможность посмотреть на события его глазами. в поэме «соловьиный сад» отражается сюжет ирландской саги «плаванье брана». герой блока соотносится с браном, а чудесный сад выступает аналогом земли — пространства соблазна и обещанного счастья (и недостижимого). однако у блока временная смерть героя наполняется новым смыслом: его духовная гибель связана не с простым пересечением границы миров, а с искушениями сада, с утратой внутренней опоры.

как и бран в легенде, герой поэмы попадает в волшебный мир, где ключевую роль играют образы сна, песни, золотого вина, прекрасной женщины. возвращение в реальность оборачивается забвением: мир, к которому он приходит, его не помнит (и это отсутствие памяти вообще краеугольная тема для мифов севера, на которой вырос не один сюжет). блок рисует смерть с метафорическим подходом — это не буквальный конец, а духовный крах.

в ирландской легенде о бране герой, странствующий по чудесным островам, получает предупреждение: возвращение в ирландию опасно. когда его спутник нехтан касается земли, он тут же превращается в прах. бран сам не сходит на берег: он лишь рассказывает людям о своих странствиях и прощается с ними, оставаясь как бы «между мирами». этот сюжет отражается у блока гораздо символичнее. его герой также переживает «чужой» мир и возвращается в реальность, которая его отталкивает и забывает. но если у брана трагедия выражена буквально, то у блока — через внутренний надлом и осознание собственной ненужности.

если сравнивать подходы поэтов к мифу, то можно выделить условную формулу: брюсов видит миф структурой, а блок — символом героя. брюсов внимательно отслеживает мифологические схемы и перестраивает исторические фигуры (викингов, королей), если они помогут увидеть историю, а не героев в ней. блок же пишет именно о герое. он использует реальные и выдуманные события, чтобы рассказать о тех, кто с ними столкнулся и каким стал после. миф для него — не готовая реальность, а язык, на котором говорят люди. но люди! прежде всего они, а потом события.

различие этих подходов интересно тем, как мифы в целом воспринимаются людьми (особенно творческими). для одних это способ рассказать о глобальности истории, а для других — рассказать о герое, который и создал эту глобальную историю, ставшую ориентиром для многих других.