дмитрий донской и салхи (спиридон строганов), которого не было.

а может и был, но правды нет и не будет. у самой богатой на несколько веков семьи уральских завоевателей есть красивая легенда с кинематографическим уклоном, которая зародилась в 18 веке и дошла до наших дней. и хотя строгановы верные спутники рюриковичей и романовых, вечный бездонный кошель казны, было время, когда они ещё не стали тем самым родом, получившим уникальный титул «именитых людей». одним словом — время, когда их не было.

но с кого-то все начиналось. этим кто-то был спиридон, чье происхождение расходится на две сторонние версии. первая — очень практичная. семья плавно набирала обороты с новгородского купца спиридона, затем неожиданно (или ожидаемо, тут лакуна в пару сожженных летописей) проникла под столичную власть, к 15 веку облюбовала урал и пояснила князю василию III, что кое-где глубоко видала она подчинение московскому царству.

вторая версия художественнее — до того, как стать жителем русской столицы, спиридон строганов был монгольским мурзой салхи и начал свой жизненный путь в стране завоевателей и узорчатых шатров сарай-берке. наверняка, оттуда и потянулась эта невероятная наглость, неоспоримая храбрость и своенравие, уравновешенное пониманием, как важно оценивать последствия каждого поступка. салхи из красивых легенд с романтической отдушкой был сыном кого-то очень важного (может и хана, смотря кто пишет и насколько высоко себя ставит), шаманом, наполовину русским, наполовину монголом и очень дальновидным молодым человеком.

дальновидный молодой человек появился в документах, так или иначе связанных с московским князем, в 1375 году, завоевал его доверие и стал частью активно растущей армии, имевшей шанс не только сопротивляться орде, но и отбросить её обратно к степным просторам.

небольшой экскурс в разворот той эпохи позволяет считать, что такие события имели место быть — в тот же век ханы золотой орды изменили свободолюбивому богу тенгри, устали от кочевых скитаний и стали правоверными мусульманами. в летописях и исследованиях без конца и начала указывается, что многие представители татаро-монгольской знати оценили масштаб смены образа жизни, собрали кульки и переехали жить на русь.

причины таких побегов имеют объяснение в книге историка юрия лощица из серии «жзл».

все дело было в них — 14 веке и 25-летнем дмитрии ивановиче, пока ещё не «донском». князь дмитрий (и это уже не легенды) объединял в себе стопроцентное православие с пятидесяти процентным пониманием, что не все то чудо, что крест, да иконы. в его дружине был яркий представитель касты «сидим на двух стульях» — дмитрий михайлович боброк-волынский. строительство белокаменных церквей и щедрые пожертвования монастырям не мешали ему остановить бой, если грачи не так пролетели, трава пожухла и тучи в небе стали подозрительной формы. доверяй богу, но проверяй язычеством — это правило встречается в культуре и образе жизни русичей 14 века буквально во всем. от того, как ходили на молитвы, до того, как праздновали старые праздники и какие узоры вышивали.

сбежавшая из орды знать попала в роскошное место — в меру религиозное и в такую же меру природное, отголосками напоминавшее то, что было в славной золотой орде при боге тенгри и вечном синем небе.

в переводе с монгольского «салхи» — ветер. «спиридон» — покровитель странников. и если верить в татаро-монгольское предисловие семьи с большой и страшной историей, появляется красивая аналогия «попутный ветер», так или иначе имевший в виду путешественников и удачу на их пути.

но еще салхи был шаманом — или умел что-то такое, что помогло ему не затеряться в спокойной новой жизни. не жалевший себя на битвах и несколько часов простоявший в ледяной воде на реке воже, князь дмитрий еще до тридцати обрёл свиток проблем со здоровьем. при нем и правда был кто-то откуда-то не отсюда — пришлый чудотворец, который совершенно не религиозными умениями снимал боль и лечил незаживающие раны.

никто и никогда не узнает был ли им салхи, был ли им кто-то другой, но легенды на то и нужны, чтобы поощрять воображение. спиридон состоял в княжеской дружине, потому что, будучи «салхи», стрелял из лука как бог — или как кто-то другой в его случае. в книге банзарова дорджи «черная вера или шаманство у монголов» есть ссылка на то, почему в эпоху тенгри монголы так управлялись со стрельбой — потому что умели заговаривать стрелы и те летели дольше обычных, и сбивали больше целей за раз.

в какой-то момент салхи стал спиридоном, но его влияние, если оно и было, сошло на нет — в своих исследованиях строгановы из 18 и 19 веков вспоминают о нем только к куликовской битве и тому, что было после. как сценаристу, мне нравится мысль, что салхи потерял умения, предав своих богов точно также, как раньше его соотечественники. ведь и орда сдала позиции и попала в междоусобицу, как только в вечном синем небе перестали видеть лик необъяснимого бога.

«строгановым» спиридон стал по причине ужасной смерти. он заменил собой (возможно) в ордынском плену василия, старшего сына дмитрия. василий из плена вернулся, а салхи, с которого сняли (сострогали) кожу — нет. интересно и то, что в книге «степные империи» даётся ссылка на то, что так казнили только предателей и вероотступников.

история салхи и дмитрия — вымысел на историческом фоне, недоказуемая версия в среде многих и многих документов из архивов, которые прожевал огонь в 1812м году, а затем весь 20 век, отыгравшийся сразу за все прошлые. но с точки зрения кино эта история невероятно сильная — трагическая и яркая, она более чем достойна больших экранов и сногшибательных афиш.

ситуация:
неловко влезаешь в срач на ровном месте в большом паблике по культуре, а чуть позже обнаруживаешь неожиданный плюс по подписчикам, среди которых большая часть боты. ну и десяточка живых бойцов, вероятно, впечатлившихся моим красноречием.

вчерашний день сам по себе был отстой — и ему явно не хватало безусловно вкусного бонуса в том, что теперь мне предстоит поудалять охапку человек, накрученных из жалкой формы злобы.

в своих почти кругосветных шатаниях между проектами вспомнила о том единственном произведении из литературы, которое хотелось бы перечитать (может и проиллюстрировать) и, желательно, разобраться от чего до сих пор воспоминания о нем вгоняют в пучину экзистенциальной грусти.

«обрыв» товарища гончарова был съеден мной в раздольное школьное время где-то за неделю, хотя эти 768 страниц (но все зависит от издания) не то чтобы вершина захватывающей истории.

сейчас боготворят сценаристов, создающих интригу в одной локации, но попробуйте переплюнуть гончарова — почти все время романа герои думают, шатаются по имению малиновка, очень вкусно пьют кофе, много говорят и подглядывают друг за другом из розария. собственно, вот и все! но ты читаешь, понимаешь, привыкаешь, что и в конце так ничего и не разрешится и что для автора важна не конечная цель пути героя, а сам путь. возможно, что и не героя, а философии самой русской жизни больших господ в их маленькой деревни.

«обрыв» — это вам не война и мир с примечаниями на французском, от которых дёргается глаз. «обрыв» — убийственный валун, сорвавшийся с пика эвереста и несущий случайного читателя в пропасть диалогов, мыслей и описаний на пару десятков страниц. в романе нет яркости карениной, неистовости чацкого, объема базарова, как нет вообще ничего, что запомнилось бы лучше всего другого.

зато есть сам «обрыв» — несомненный, страшный и уникальный тем, что живет в своих буквах, как хочет. опирается на линейный сюжет только по принуждению, но ты все же читаешь. и все же дочитываешь.

главный герой, борис павлович райский, упорно пытается научить всех как им жить и, самое главное, как думать — смотавшись из столицы и поселившись в своем же имении, он практически сразу влюбляется в веру, сироту и одну из воспитанниц бабушки. вера замкнута и не проста и прячет за своим «я не такая, как все» неистовое юное бунтарство. роман заканчивается почти ничем, но в то же время — всем, что обычно пролистывается ради более динамичных историй. в центральном центре для автора – россия апатичных помещиков и странное чувство, что сроднился с валуном, несущимся в пропасть в 700+ страниц и больше не хочешь его бросать.

где-то между шестнадцатым монологом бориса павловича райского и таинственно-трагичной веры еще думается когда же это кончится. ближе к сто шестнадцатому надежды, что появятся действия, нет. к тысячной мысли райского о смысле смысла приходится смириться — и принять роман таким, каков он есть.

героям гончарова, однако, и не нужен сюжет — они затмевают его и подсвечивают гадкую мысль, что счастье никому не светит, даже если райский и вера справятся, перестанут выглядывать из-за кустов и поговорят прямым текстом. потому что не справятся и не поговорят — роман не о конечной цели, а о пути к тому, чего никто не получит.

«любимое дитя моей фантазии» — так гончаров описал «обрыв» и кажется логичным, что проработал над этим монолитом почти два десятка лет.