Брак закончился, но это не значило, что в нём не было совсем ничего хорошего.

Только в 25 лет до неё дошло, что и она, наверное, могла бы оскорбить его сравнением из животного мира, но правила жизни были таковы, что мальчишки решали, какая девочка хорошенькая, а какая – нет; самим же им дозволялось быть хоть уродами.

Если я уступлю сейчас, я проиграю не только в споре. Я потеряю власть над собственным разумом. Именно такую цену я должна была заплатить.

Отец всегда ставил веру превыше безопасности. Он считал правым только себя и верил только себе — после первой аварии, после второй, после моей травмы, после пожара, после падения Шона с палеты. Это мы платили за всё.

Мой стыд проистекал из тех моментов на полу, когда я знала, что мама в соседней комнате предпочитает не видеть и не слышать моих мучений — и не быть моей матерью.

Запредельная дерзость и абсолютная бессердечность, с которыми преступницы вершили свои ужасные дела, могли сравниться лишь с глупостью мужчин, ставших их жертвами, с бестолковым простодушием мужей и отцов этих преступниц. Мужчины видели, как их приятели и родственники один за другим умирали в муках, внезапных, необъяснимых и поразительно схожих, однако так и не удосужились попытаться разгадать ту тайну, которую, похоже, знали (или же о которой догадывались) практически все женщины [в Надьреве]. ©️ Джек Маккормак, “New York Times“