я писала полсубботы, мучаясь от последствий дождевых прогулок в питере, дабы снять с души этот груз, выплеснуть из себя потоки рассуждений (и, наконец, систематизировать). во имя гомера, нолана, античной литературы и величайшего текста всех времен и народов. отныне и во веки веков. аминь

«одиссея» во всем ее многообразии, погнали.

мифы устами мифов: голоса «одиссеи»

«одиссея» — миф или реальность? а гомер? сам одиссей? как получается, что история одиссея — миф, но «одиссея», текстовое документирование мифа, — реальность? ведь мы можем прочесть ее, держим в руках физический экземпляр книги. ни для кого не секрет, что фигура гомера окутана дымкой: мы не знаем, кто он, где жил и когда, что представляют собой «илиада» и «одиссея» в историческом плане. как-то так вышло, что автор произведений, на которых зиждется все искусство, не существует во времени и пространстве. о какой историчности текста может идти речь? гомер — миф.

но означает ли это, что он не жил физически? конечно, нет. изначально, миф — это слово, некий рассказ. «одиссея» (и «илиада») была записана много после своего возникновения. состоящая из повторяющихся паттернов — описаний сражений, пиров, повествований — и собираемая из полустиший-схем, ограниченная неким набором вариантов для передачи различных событий, поэма имеет все признаки устного произведения. сколько исследований по теме не прочти, никогда не узнаешь, как выглядел текст до записи, было ли вообще это самое до, кто все-таки автор, добавлялись ли какие-то куски, и если да, какие именно.

текст и его автор стали мифом — как и вся жизнь. мы рассказываем о себе другим — общаемся, самим себе — ведем внутренний монолог. задаются определенные паттерны поведения, которым мы следуем. чем не синоним божественной воли у гомера? мы носим определенные маски (а еще архетипы бога и дьявола в душе), существуем в копировальной машине эмоций, желаний и поведения. обращаемся к воспоминаниям, тем самым вечно мифологизируем все окружающее пространство и бездонную яму внутри. ведь миф — это сказка и реальность одновременно, правда и вымысел. то же с истиной, которая содержит и да, и нет, два полюса разом. получается, миф истинен? выходит, что так. но это не мешает ему быть в какой-то степени сказкой. человек не может существовать без веры, так уж устроен. миф же реален, только пока в него верят, пока дополняют.

вы замечали, кто рассказывает историю об одиссее, хитроумном муже? гомер берет слово в начале; как арахна, плетет свой миф, ровно до момента, как его главный персонаж не захочет обрести собственный голос. по словам литературоведов, именно гомер ввел повествование от первого лица. и как после этого не поверить, что герой — личность, хоть и существующая в парадигме божественной воли?

в «одиссее» множество голосов: взять хотя бы певцов, аэдов, передающих на пирах сказания о славных подвигах. мы проваливаемся в этот многоголосый пирог повествования, где слово переходит от гомера к певцу, от певца к одиссею, от одиссея к афине и далее. и каждый делает свою надстройку над общим мифом, дополняя и расширяя пространство, создавая реальность. иллюстративна сцена у феаков: аэд повествует о подвигах одиссея, пока герой не раскрывает свою личность и не подхватывает повествование. в момент передачи одиссей перестает быть персонажем аэда, становясь персонажем гомера. но ведь гомер — такой же персонаж в этой бесконечной пирамиде. уже в наших рассказах.

мало того, что одиссей помогает своему создателю выстраивать миф, он бесконечно создает ложные ответвления, рассказывая небылицы о себе самом. одиссей — рассказчик похлеще гомера, его лук — лира, на которой играет сказитель, воспевая подвиги. интересно, что в финале «одиссеи» герой и рассказчик объединяются, многоликий одиссей становится единым целым, но об этом после.
продолжение ниже #окниге

начало выше
одиссей πολύτροπος / многообразный

окунемся на миг в экранизацию. я прочла десятки негативных отзывов и практически в каждом нашла отголоски следующей мысли: у гомера персонаж хитроумен, храбр и интересен, у нолана — жалок и смиренен. неважно, читали вы поэму или нет, спросите себя: как я могу описать одиссея? скорее всего, в первых рядах появятся характеристики хитрый, умный, храбрый. образ героя надстраивался столетиями и давно уже не ограничен одним текстом. одиссей стал архитипической фигурой, но был ли? архетип — нечто устойчивое, привычное и повторяющееся, что никак не коррелирует с понятием мифа. каков же герой в поэме? многообразен. так говорит о нем гомер, так одиссей говорит о себе сам. он сражается, пытается перехитрить богов, поступает себялюбиво, но еще он скорбит, переосмысляет и отдается во власть судьбы. герой куда больше собственного образа (и нашего о нем представления).

нолан в попытке демифологизировать одиссея добавляет мифу собственный слой, задает свою траекторию, ведь миф-воспоминание-истина пластичны, не терпят окостенения, не могут существовать в застывшем виде. (применимо ко всему на свете, если спросите меня) опять эти расходящиеся с реальностью ожидания: мы заложники собственных представлений. да, нолан слегка пошатнул архетип, но, как мне кажется, одиссею-персонажу это пошло на пользу.

почему одиссей не превратился в свинью

что есть человек в «одиссее»? с момента написания рецензии на «илиаду» прошло несколько плодотворных лет, в которые мое мировосприятие всячески насыщалось. сейчас мне не хочется останавливаться только на божественной воле, заглянем глубже.

жизнь человека неразрывно связана с жидкостями (кровь, семя, даже мозг в представлении гомера жидкий). то, что в контексте поэмы мы не можем говорить о психике в привычном ее понимании, не означает, что этого нельзя разглядеть в тексте. пусть источником всего в устах гомера являются боги, они не просто помещают чувства и мысли в человека как в полый сосуд. все немного сложнее.

душа (псюхе) человека по смерти изливается из тела и направляется в аид, этакая метафорическая жизнь, уходит и превращается в тень. не то чтобы она как-то дает о себе знать при жизни, скорее отвечает за посмертное существование. герой ходит по земле начиненным животворными жидкостями телом. но как он думает? чем чувствует? ведь лицо и голова в поэме — лишь облик. границ между физическим и психическим не существует. вместилищем всех чувств, эмоций является стетос, грудь. мысли и намерения расположены во френосе, диафрагме. в нечто, что можно было бы описать как дух, человеческую силу, — тимос — боги бесконечно забрасывают гнев, боль и прочие малоприятные ощущения. есть и сердце — этор. и, наконец, нус — некая движущая сила, объединяющая ‘я’ в единое целое. «я есть бог и бог есть во мне» — что-то из этой оперы. нус (ум, разум) можно представить как место, где все вышеназванное собирается, удерживает человека в этом мире да и, собственно, делает человеком. сюда же и важность имени в самоопределении.

нус обеспечивает психо-физическое единство в мире нестабильности образов. все вечно не то, чем кажется. ни одному органу чувств нельзя доверять: пенелопа не доверяет облику одиссея, полифем обманывается в ощущениях, цирцея трансформирует всех налево и направо; любое чувство может перестать быть источником знаний о мире: команда одиссея намеренно лишает себя слуха, а менелай — запаха перед встречей с протеем. тела и чувства могут менять формы. получается, истина снова в двойственности. мы одновременно и то и другое, чувствуем все и сразу. и кажется, пора остановиться, чтобы не начать прямо здесь рецензию на «дон кихота».

цирцея удивляется: одиссей не поменял облик, его нус слишком крепок. сдается мне, одиссево космическое я крепнет от первой страницы до последней. с самого начала поэмы герой идет к узнаванию: другими и самим собой. все путешествие, за которым очень интересно наблюдать, можно представить как процесс, обратный обезличиванию. а что может быть более важным для обретения себя, нежели память? вот и нолан так подумал.
продолжение ниже

начало выше
как одиссей добрался домой?

что имел в виду нолан, знает только сам нолан. а во что превратилась «одиссея» после столкновения с кинозрителем, предлагаю порассуждать.

можно сказать: нолан переврал сюжет «одиссеи», а можно: взял из поэмы интересующий его пласт и достроил образ, продолжая бесконечный процесс мифологизации. в фильме тема потери и обретения себя считывается мгновенно. вероятно, именно по этой причине режиссер и отрезал любимые многими (и мной) сцены. зачем, если они не нужны для его собственного мифа? зачем нолану боги, ведь он хочет возложить ответственность на человека, сделать его автором собственной жизни и поступков (по крайней мере, так мне кажется). и тем не менее, мимолетной тенью боги присутствуют в природных катаклизмах.

«муза, скажи мне о том многоопытном муже, который, странствуя долго со дня, как святой илио́н им разрушен, многих людей, города посетил и обычаи видел...»
нет имени, нет человека. а его бытие сохраняется в памяти.
если в поэме одиссей должен собрать части себя воедино, на экране ему необходимо вспомнить и раскаяться. но не одно ли это то же? в начале «одиссеи» боги вспоминают о герое, что томится на огигии уже много лет, решают, что пора ему возвратиться. вкладывают это решение в одиссея, но как оно крепнет? отчасти, стараниями богов, но мерещится мне в гомеровских строчках и усилие самого одиссея. нет-нет да и мигнет со страниц.

после кораблекрушения одиссей нагишом появляется на острове калипсо, этакая смерть и возрождение, огигия — как паддингтон в белоснежном окружении, перевалочный пункт меж жизнью и смертью. одиссей вспоминает, скитается, оживает, движется к концу и возвращается к началу.

как «илиада» нолана просочилась в «одиссею» гомера

«илиада» начинается с гнева. он окутывает ахилла божественной сетью, задавая направление поэме. с каждой песнью жестокость героев и недовольство войной возрастают. полные доблести вначале к концу персонажи полнятся беспощадностью к живым и мертвым. гомер попеременно показывает мир и войну, их взаимосвязь. гектор в шлеме — чужак, приносящий боль и ужас. снимает — и вот он уже отец, ребенок узнает его. все эти перечисления кораблей, предыстория персонажа перед смертью — попытка показать настоящий мир, который в «илиаде» оказался сведенным в одну кровавую точку. брат идет на брата, сосед на соседа. война прорастает в человеке, словно опухоль, живет в нем и не дает выбраться.

хоть гомер и прославляет храбрость, чувствуется, что он пытается остановить этот валун жестокости и насилия, давая героям шанс за шансом. судьбой или богами, естественно. у нолана в роли гомера-миротворца выступает афина. она символ войны, который транслирует всю боль и скорбь. мне очень нравится теория о том, что гомер сочинил «илиаду» в юности, а «одиссею» — в старости, дополнив первую вставками об одиссее как главном герое последующего текста. «одиссея» при всех приключениях все же кажется мне печальным текстом, рефлексией взрослого человека на тему войны и ее последствий, влияния войны на личность. одиссей на пороге аида — прекрасная иллюстрация этих самых последствий. в особенности ахилл, который говорит, что «лучше быть бедным батраком на земле у бедного хозяина, чем царем над всеми усопшими тенями».

кульминационный момент «илиады» — посещение ахилла приамом. боги устраивают это, просят героя смягчиться. но что действительно поворачивает ситуацию — человечность, которую никакие олимпийцы даровать не в силах. именно поэтому мне кажется, что «илиада» и «одиссея» — величайшие произведения, которые когда-либо существовали. милость ахилла, кратковременное становление его собственной личности, отделенной от божественного гнева, мгновенное единение с приамом — нечто большее, чем просто божественная трансформация. ахилл понимает себя самое (что только предстоит одиссею нолана), когда не дает приаму ослушаться приказа к трапезе. герой не хочет возвращаться в гневное помутнение, но осознает, что это возможно. непостижимым образом «илиада» превращается в «войну и мир». она и заканчивается миром, погребением гектора, пусть этот мир и мимолетен.
продолжение ниже

начало выше
вне пространства и времени

исследователи говорят о законе хронологической несовместимости: события в «илиаде» будто сменяют друг друга. без указаний на время, сезон, все размывается, остается лишь война. лишь момент смерти персонажа наводит на текст камеру и делает щелчок, запечатлевая. боги могут удлинить день или наоборот, закончить его раньше. в «одиссее» гомер предпринимает попытку показать одновременность действий. каждый человек живет в своей временной линии, эти линии могут пересекаться. время идет в одну сторону, оно симметрично, события повторяются.

в подземном царстве фиксируется время прошлое: герои знают только то, что знали на момент смерти. на земле течет настоящее. оракулы и прорицатели знают о будущем. так время превращается в миф, который можно достроить при необходимости. а если его можно достроить, можно отказаться и от линейности.

с пространством то же: герои то существуют в вакууме сражений («илиада»), то скитаются по неизвестности («одиссея»): тексты и в них описанное невозможно запихнуть во временные и пространственные рамки. поэмы бесконечно перестраиваются и мифологизируются. поэтому вечны. поэтому странно осуждать нолана. поэтому я их бесконечно люблю.