11 осколков растерзанного сердца.
часть вторая. жизнь на изнанке

теперь официально: у меня появился еще один любимый писатель. повесть ‘автобиография трупа’ - одна из лучших вещей, что я читала в своей жизни. судьба - странная штука. весь январь она подсовывает мне тексты об инаковости, одиночестве, бегстве от реальности. но так, как мировое небытие очерчивает Кржижановский, не делает никто (по крайней мере, мне встречать не доводилось).

воплощения писателя пускаются в повести в свободное плавание: одно получает от самоубийцы второго автобиографию трупа. почему трупа? а разве это жизнь - нескончаемые попытки вписаться в мироустройство человеков и конвульсивное скольжение вдоль? изнанка у С.Д. - литературное отщепенство. если ты глубинно зряч, пересечь границу с обыденностью вряд ли удастся. отголосок героя не может найти точки соприкосновения с действительностью: люди-души оказываются бездушными, книги-вещи - невещественными.

потерянный в своей эпохе, человек вне времени и пространства, не может найти себя:
‘люди-брызги не знают ни русла, ни течения. для них - меж ‘я’ и ‘мы’ : я м ы.
в ямы и свалились одно за другим поколения социальных оторвышей. остается зарыть. и забыть.
теперь мне ясно: никакое ‘я’, не получая питания из ‘мы’, не срастаясь пуповиной с материнским, обволакивающим его малую жизнь организмом, не может быть хотя бы только с о б о й‘.

герой-тень ищет упоение в литературном забытьи, вгрызается в строчки осколком грифеля, пытается воплотиться телом хотя бы на бумаге. а может, дело в том, что ему ни за что не избавиться от примыслов - тех самых, что составляют 0,6 человека. сколько таких примыслов поместится в одной особи? как будто бы один, но услужливая математика отдает в распоряжение писателя бесконечность. бесконечность, которая, в конце концов, сведет с ума. если мои слова кажутся вам абсурдными, прочтите Кржижановского и не сможете раздумать эти образы.

С.Д. под громадным увеличительным стеклом разглядывает человеческую крупинку, рассуждает о жизни, перемолотой жерновами истории.
‘тут-то и приключилось: однажды, в канун смены властей, во время очередного пересмотра вороха старых и новых ‘удостоверений личности’, я обнаружил пропажу: личности. удостоверений - кипа. личность затерялась. ни экземпляра.
сначала мысль: так, случайный просмотр.
но и после вторичной тщательной проверки, бумажонка за бумажонкой, всего исштемпелеванного хлама ‘личность’ так и не была обнаружена. я ждал этого: чем чаще меня удостоверяли, тем недостовернее становился я самому себе…’

так трупа ли это автобиография? и кто сказал, что мертвый не может быть живым?

часть третья. квадратурианство

новелла ‘квадратурин’ подстать своему содержанию (несмотря на небольшой объем) устремляется в глубинную огромность. тень человека существует в спичечной коробке, где шаг с половиной обозначает край земли. и вдруг - о чудо - судьборок преподносит ядовитым подарком тюбик-расширитель мира. только надави, и жизнь изменится.

герой надавливает, то же делает и Россия в феврале 1917-го. и тот, и другая оказываются в ужасе от того, что таит в себе бесконечно расширяющаяся комната. стоят ли перемены того? или предпочтительнее вечно существовать в пограничном пространстве квадратуры, без возможности вдохнуть свободно, сделать размашистый шаг в неизвестность?

геометрия пространства, заключившая в себя героя, расползается все больше и больше. Вадим Перельмутер, составивший комментарий к сборнику С.Д., сравнил ее с шагреневой кожей, отразившейся в кривом зеркале, и я с ним согласна. одна росла вовнутрь, другая - извнутрь.

я не знаю, что ждет меня впереди. но уже сейчас могу сказать, что чтение текстов Сигизмунда Доминиковича - это:
медленно, потому что хочется обдумывать каждое слово;
подозрительно, потому что темы, как и образы, объединяются, путешествуют из одного произведения в другое;
невыразимо прекрасно, потому что другого такого писателя нет. ни минуты не верьте, что это русский Борхес или Кафка. это Кржижановский, и он был бы против запихивания себя в оболочку другого. #окниге