Есть эмоции, для которых в русском языке нет одного точного слова. Но это не значит, что мы их не переживаем.

Kilig (язык тагалог, Филиппины) — то самое внезапное трепетание внутри, когда кто-то или что-то трогает вас глубже, чем вы ожидали. Тепло, которое возникает раньше, чем вы успеваете что-то понять.

Mono no aware (японский) — тихая, светлая грусть от понимания, что всё прекрасное временно. И именно поэтому оно становится особенно дорогим.

Iktsuarpok (инуитский) — состояние ожидания, когда вы снова и снова проверяете: не пришёл ли уже тот, кого вы ждёте.

Sonder (немецкий) — момент, когда вдруг осознаёшь: у каждого прохожего своя жизнь, своя история, свои радости и боли, такие же сложные, как у тебя.

Merak (сербский) —глубокое удовлетворение от простых моментов: разговор на кухне, смех, свет из окна, ощущение, что вы здесь и вам хорошо.

Forelsket (норвежский) — почти головокружительная радость начала влюблённости, когда всё кажется особенным и немного нереальным.

Иногда мы не можем назвать своё состояние одним словом, но это не делает его менее настоящим. Скорее наоборот — показывает, насколько сложна и тонка внутренняя жизнь человека.

Глобально жизнь, возможно, и лишена некоего заданного смысла.
Но смысл возникает там, где у нас остаётся способность чувствовать её — жизнь! —во всей эмоциональной полноте.

Осмысленность рождается не из достижений, статусов или побед, а из проживания: любви и утраты, близости и одиночества, радости и боли. Через способность быть затронутым собственной жизнью.

Фантазия о том, что однажды случится некое достижение, которое окончательно «объяснит», зачем я живу, чаще говорит не о поиске смысла, а о глубине нарциссической раны — надежде наконец стать достаточно ценным, чтобы перестать чувствовать внутреннюю пустоту.

Но выход редко находится в ещё одном усилии или действии.
Он появляется там, где человек решается проживать — свою травму, свою брошенность, свою уязвимость.

Потому что смысл не достигается.
Он переживается.


#настрой_на_неделю

Никто не может парой слов наладить жизнь, сбившуюся с пути. Но нет такой ямы, из которой не выбраться, если вы прилагаете правильные усилия в нужном месте.

Карл Юнг

Время между

Когда я думаю о том, что происходит сейчас в мире, мне вспоминаются слова Джеймса Холлиса о периодах «великого безвременья». Это моменты, когда в человеческой жизни и истории что-то умирает, а новое ещё только пытается родиться.

Он описывал это состоянием человека, оказавшегося меж двух миров: один уж мёртв, другой ещё бессилен, чтоб родиться.

Мне кажется, это очень точное ощущение нашего времени. Старые смыслы больше не держат, привычные опоры оказываются хрупкими, а ясного образа будущего ещё нет. Как будто не хватает прежнего языка, чтобы назвать происходящее.

В психологии такие состояния называют переходом. В жизни человека они похожи на кризис середины жизни — когда старая идентичность уже не работает, а новая ещё только складывается. Человек идёт как будто в сумерках: уже не может жить по-старому, но ещё не знает, как жить иначе.

И всё же в этих переходных пространствах есть нечто важное. Даже в трудные времена человеческая психика продолжает искать смысл, связь, жизнь.

Поэтому, возможно, самое важное сейчас — не пытаться срочно найти окончательные ответы, а оставаться рядом друг с другом. Оставаться людьми, пока новый мир набирает силы, чтобы родиться.

Иногда в терапии возникает почти невыносимое напряжение:
желание изменить ситуацию клиента любой ценой.
Как будто именно в этом и есть задача психолога — «сделать лучше».

Но есть ситуации, которые не меняются.
Данности жизни. Потери. Ограничения. Факты, которые невозможно отменить.

И тогда возникает главный вопрос:
а есть ли вообще что-то, что можно сделать?

По моему убеждению, да.
И у клиента, и у психолога остаётся пространство возможностей.
Просто меняется направление усилия.

В логотерапии говорят о трёх типах ценностей:
ценности творчества — то, что мы даём миру
ценности переживания — то, что мы от него получаем
ценности отношения — позиция, которую мы занимаем

И вот в ситуациях, где кажется, что уже нечего дать
и почти невозможно что-то получить,
остаётся третье — отношение.
А если точнее, способ быть внутри происходящего.

Можно бесконечно конфронтировать с судьбой,
истощаясь в этой борьбе.
А можно попытаться увидеть страдание в контексте смысла.
Не обесценить его. Не «полюбить». Но признать — и одновременно увидеть в себе больше,
чем только эту боль.

Иногда это и есть точка опоры:
заметить масштаб собственной личности,
свою способность выдерживать,
сохранять человеческое,
и продолжать выбирать жизнь —
даже в условиях, которые не выбирал.

И, возможно, именно здесь начинается
самая тихая и самая настоящая работа терапии.


Палеха Дина #о_терапии

Горевание часто переживается волнами.
Волна то отступает, и появляется немного воздуха, немного сил. Кажется, что жизнь снова начинает просматриваться впереди. А потом накрывает снова — тяжестью, пустотой, ощущением бессмысленности.

Так устроено горе: оно приходит и уходит, не спрашивая, готов ли ты.

И в этом «море» важно одно — успевать дышать, когда волна отступает. Восстанавливаться, набирать немного сил.

Постепенно промежутки между волнами становятся длиннее. И однажды этот шторм заканчивается.
Человек снова выходит на берег.

Горевание иногда затягивается не потому, что человек «не справляется»,
а потому что оно становится способом сохранить связь.

Пока я горюю — я всё ещё с тобой.
Пока боль жива — жива и надежда,
что это не конец, что можно вернуть, переиграть, встретиться снова.

И тогда горе перестаёт быть только процессом утраты.
Оно становится формой удержания.
Защитой от окончательного «нет».

Иногда — это ещё и защита от жизни.
От новых встреч, от новых чувств,
потому что новое невозможно, пока старое не отпущено.

И в этом месте возникает самый сложный выбор:
продолжать хранить связь через боль
или рискнуть отпустить —
и остаться без неё.

Потому что отпустить —
это не только про утрату другого.
Это про встречу с пустотой,
в которой уже нет надежды на возвращение.

В продолжение темы..

Орфей спустился в Ад не из героизма. А из невозможности прожить расставание с Эвридикой.

Иногда утрата настолько невыносима,
что психика не готова её принять.
И тогда человек как будто идёт «назад» —
в попытке вернуть, отменить, исправить.

Но путь вглубь боли не всегда ведёт к возвращению.
Иногда он приводит к встрече с тем,
что утрата — необратима.

И, возможно, миф об Орфее не только про любовь,
но и про горе,
которое нельзя обойти —
его можно только прожить.

Иногда в терапию приходят люди, которым действительно плохо.
Сложный период, не ладится в отношениях, с деньгами, со здоровьем.
Им тяжело жить — и они ищут помощь, опору, возможность что-то изменить.

И тогда терапия — это про союз. Про работу. Про движение к жизни.
Но бывает и по-другому.

Человек приходит с тем же «набором»,
но не за помощью, не за изменениями.
А за тем лишь, чтобы куда-то деть своё несчастье.

Не прожить его,
а выгрузить.
Иногда — буквально в терапевта.

Тогда процесс начинает странно искажаться:
игнорируются договорённости,
обесценивается работа,
нет интереса к себе в процессе, нет движения.

А еще может быть и
давление (я хочу, чтобы вы работали со мной вот так), проверка границ, обнуление контакта.

И если смотреть глубже,
там нет задачи вступить в отношения.
Есть задача —
сбросить своё «плохо» в другого.
Сделать, чтобы не мне было тяжело, а кому-то ещё.

Это не про терапевтический процесс.
Это про использование.

В это чаще всего «влипают» те, кто ещё только учится держать границы:
начинающие специалисты,
очень мягкие, спасающие.
⠀
А потому важно понимать:
не все приходят в терапию за терапией.

Задача специалиста —
не только быть эмпатичным,
но и уметь распознавать такое использование.
Опираться не только на заботу,
но и на свою здоровую агрессию.

Потому что терапия — это всегда про двоих.

Палеха Дина #о_терапии

Продолжение..

Да, иногда то, что начинает происходить в процессе работы, становится очень сложным, почти невыносимым.
То напряжение, бессилие, хаос, разрушение контакта — и есть прикосновение к тому, какова жизнь человека изнутри. И боль, и ярость..

И именно поэтому человеку нужна помощь.

И действительно одна из самых трудных частей нашей работы — не отвернуться от этого, не начать обвинять, не свести всё к «плохому пациенту».
Потому что происходящее в терапии как раз и говорит о том, как человеку живётся с самим собой и с другими.

Но при этом важно помнить и другое:
ни один человек не может быть бездонным контейнером.
Даже очень хороший терапевт.
Даже опытный супервизор.

Терапия - это «человек для человека». Контакт.
И взаимная готовность в этот контакт идти.
Медленно, с сопротивлением, но все же..
Выдерживая свои чувства. Выдерживая неидеальность другого.

Но иногда на это нет запроса. Так тоже бывает.

Но, как бы парадоксально это ни звучало,
одна из главных задач терапевта —
уметь заботиться о себе.

Потому что этому, в конечном счёте,
он и учит других.
И потому что терапия, в которой один из участников становится очень объектным, перестаёт быть терапией.

Пока психологическая травма остаётся наполненной живой эмоциональной памятью,
совет «просто расслабься» может звучать для человека примерно как
«успокойся посреди поля боя».

Травма — это не отсутствие понимания.
Очень часто человек прекрасно понимает, что опасности прямо сейчас нет.
Но его нервная система продолжает жить так, словно угроза всё ещё рядом.

Поэтому безопасность для травматика — не идея и не визуализация.
Это опыт, который психике ещё только предстоит постепенно прожить в контакте с другим человеком, с собой, с реальностью.

И именно поэтому терапия травмы — это не про «соберись» и не про «мысли позитивно».
А про возможность медленно возвращать себе ощущение того,
что мир не только опасен.