АВГУСТ

Все осознай: и ночь, и смерть, и август.
В них твой портрет, портрет осенних окон,
ты вправлена в дожди, ты темный дождь, ты влага
ночных полей, где только одиноко
маячит столб вдали.
О ангел, слышишь —
вот исповедь земли,
вот повесть страха,
вот воздух осени, которым дышишь,
сырой травы величие и запах.
Здесь твой ночлег и мой неслышный шаг,
так оглянись назад перед полетом,
лети, ликуй и, осенью дыша,
гаси крылом крутые повороты
созвездий августа, пытаясь обогнать
саму себя печалью непомерной.
Вот тени птиц над озером люцерны,
и вот всю ночь уходят облака,
всю эту ночь уходят, оставляя
луну пустую, длинную луну,
и только столб, и только птичья стая,
и только ты,
и тянутся ко сну
цветы ночные.
Замирает сад
цветов и трав.
Я узнаю начало: ты — темный сад,
ты — дождь, ты — листопад,
лети, ликуй, кружись, моя случайность!

Все осознай: послезакатный сумрак, и тень его,
как стыд печальных лет,
пока не заперт
в памяти сумбурной
засмертный день, мой старый пистолет.

© Л. Аронзон

друзья, если вам не сложно, расскажите о своих личных впечатлениях и историях, связанных с московским метро

заранее спасибо 🙏

https://forms.gle/kKLgfJp2AQenSPGL8

Виктор Серж
ФИЛОСОФИЯ

Несомненно то, что уйма времени ушла на поиски средства от храбрости,
а с ней все еще не покончено. Вообще ни с чем не покончено,
даже отчаяние еще может разыграть свою последнюю карту.
Несомненно то, что уйма времени ушла на измерение силовых
линий между человеческим горем и траекториями комет,
но на дне моря печатные машинки, морские звезды, молодые скелеты
прекрасно ладят друг с другом, и что бы мы ни делали,
ни один из нас, ни один ребенок не утонул, не открыв перед этим глаза,
какими бы ни были глубины могил, ширóты и долгóты,
взрывчатки, страдания, молитвы,
ни один из нас не вырвется из этой вселенной, огражденной
одними полярными сияниями,
ни имеющими ни размера, ни числа, ни магии, ни длительности,
ни сознания, ни меновой стоимости.
Мы здесь на весь срок возможной вечности радуг, чередующихся
с кромешной ночью, которую плывущая мимо
единственная звезда четырнадцатой величины воскрешает необъяснимо.

Ветер не умирает, если парус разорван в клочья
и мы — судно, мачта, парус, ветер, разрыв,
мы — молния, проходящая сквозь разрыв.
Никакая алгебра не докажет обратного. Убитый сон
бомбардировщиков ничего не может с этим поделать.
Настоящие самоубийства невозможны, это подтверждает
Млечный Путь своей живой ледяной чистотой, которую
мертвые никогда больше не увидят, потому что она поглощает их.
К тому же им больше не нужно видеть, ведь пламя не может
видеть себя, оно горит, не зная о собственном существовании.

Так что будьте спокойны, не переживайте, спасение не в страхе,
возможно, оно лишь в причастности к огню.
У орбиты миров — воображаемые формы, а вот мы реальны,
реальны как небеса.
И если вам кажется, что этот голос звучит всуе, не обращайте
внимания, ведь я всего лишь прохожий, оборачивающийся
назад на границе между жестокой заветной очевидностью,
которая временна, и ясной неочевидностью, которая вечна.


Мехико, октябрь 1943

наступает сикс севен
арифметика замирает
в переходе от
меры дней к килограммам гроба

переломанная лапка дорожной сумки
неловко ковыляет по
руинам аэропорта

– как мне её назвать
чьим именем –

– пу – пу – пу –
как же это
веселое имя
пути

– пу – пу – push
уведомления о
переносе рейса

шереметьево в сокращении
разрастается в масштабах
линий координат

– до рассвета ещё далеко –

карты высвечивают
невозможность
движения солнца вне
градусной сетки

сетчатка глаза
ощупывает форму
слов и
сора

в ней прорастают
семена
одуванчика или
лебеды лопуха

– падать ли в них
петь ли –

в июне_июле
тополиный пух
забивает остатки
зелёных баков
с надписью хартия
чтобы вспыхнуть
в руках ребенка

– это его право –

пока
хартленд
ещё бьётся под
осколками собственной
антивещности

колбаса ложится
на язык маслянистым осколком

внутренним и внешним
полумесяцем

– сервелат сервелат
я ещё не хочу умирать –

чёрное молоко с хлопьями
в миске
ведь

«мамы доверяют
дети обожают»

после
руки вслепую
проходят ощущения
лёгких предметов:

сверток в сумке
в свертке пакет
в пакете яйцо
а на яйцо
сверху бахнем
майонезика

массовая доля жира
сикс севен сикс севен

больше сказать
нечего

#поэзия

друзья, а вдруг кто-то может посоветовать литературные журналы, куда потенциально можно отправить прозу

было бы очень славно 🙏

я никуда не хожу
без своего
маленького рюкзачка
без своего
большого рюкзачка

я
как улиточка

#поэзия

приходите!!

господи отчего не гудишь в ебенях ты
как трансформатор почему просто
болит голова когда ты проходишь
мимо я не помню названия всех соцветий
твоих называя вот мама вот ма
это голод колец сатурна это го-
лых лиц обретение в складках ткани
неудачный хип-хоп в фл студио
бит дурацкий господи почему я пишу
не рэп а учусь философии раньше фо-
ма аквинский писал что всё
существует поскольку причастно
к воле твоей и я существую quia
причастен к акту творения может я
quia absurdum не мыслю но существую
может
мысль это только язык живущий
внутри моих судорог
знаешь я
ненавижу язык это клетка
для памяти
мой язык это
вакуоль в сокращениях что-то вне
моего языка не шевелится словно
несколько стопок водки вошли
в него мой
онемевший язык как качать его
на руках
как пропеть ему песни без слов
как писать мне на нём
что-то господи о тебе как писать
то ебаный в рот прости господи
ебаный их всех в рот

#поэзия

© Т. Ульвен

последний спектакль в их театре
назывался пожар

актёр насилия я хочу чтобы ты
наконец уснул спокойно и глубоко
и чтобы тебе снилось что-нибудь кроме огня

исчезающее небо по которому ползут имена
ты знаешь что любые звуки будут именем
любое движение будет ударом

это твой способ прощаться актёр насилия
это твоё добро и его сияние
колыбельная песня и колыбель

смотрите
мы всё ещё здесь

Философия начинается с отчаяния.
Человек, как и Бог, начинается ни с чего.
Сёрен спустится в порт, пройдёт по Стрёгет,
зайдёт в королевский парк,
никого не видит сквозь призмы очков, его шелестит чело.

Бродячий музыкант играет на тростниковой флейте,
экзистировать – значит боль и ночной фонарь,
вычитающий из себя всё остальное,
а ты всё ещё жив и смотришь на него из окна,
а он на тебя, непереводим, драгоценен.

Пароход и цветок путешествуют себя внутрь
тысячи миль, утончаясь формой в запах фиалки,
проходят тысячу запудренных светом утр,
достигая себя, как безрукий щелчка зажигалки.

Внутренний горизонт отодвигается,
цветок становится всем,
бог из него глядит – на себя в тебе,
пароход выступает трубой из воздушных вен,
единое слово расширяется в ауре и тепле.

Нет конца человеку в форме без форм,
трубит первому снегу серебряный горн,
ты – это любовь с радиусом больше предела
суммы галактик, с которых сова улетела,
человек ходит без тела.

Сёрен входит в самого себя, непостижим, –
в чистый свет, в неартикулируемое слово,
в пространство начал, как оно, в ничто раздвижим,
в без бытия бытие, во всё без всего остального.

Как же смотрят они теперь – парк и забор,
снег из россии, посеребрённые крыши и лица,
белый агнец снежинок,
застрявший в ветвях с этих пор,
Библии на «Бытии» заложенная страница!

© А. Тавров