#ЛФП_история
НКПСС была создана в зимние месяцы 1972–1973 годов группой молодых интеллектуалов и активистов, стремившихся к радикальной трансформации советской системы не через её консервативное воспроизводство, а через возрождение революционного, гуманистического и антиавторитарного социализма. В своей идеологии организация совмещала элементы классического марксизма, троцкизма,
неоанархизма, экзистенциализма, и идеи круга новых левых авторов.
В 1975 году НКПСС постиг провал: КГБ была выявлена и арестована часть московских членов организации, включая ряд лидеров. Однако размеры провала 1975 года были ограничены: провалились исключительно бывшие члены ПНК, поскольку к тому моменту, несмотря на формальное объединение, обе группы де-факто ещё существовали самостоятельно и контакты между ними были слабы
В 1984 году, анализируя политическую ситуацию в СССР после кончины Суслова, Брежнева и Андропова, руководство партии пришло к выводу, что в ближайшее время режим КПСС неизбежно рухнет, и страна вступит в эпоху глубоких преобразований. В этих условиях было решено, что небольшая подпольная организация окажется неспособной оказать какое-либо влияние на общественные или политические процессы. В результате состоявшейся во второй половине 1984 года дискуссии внутри НКПСС партия приняла решение о самороспуске, который был оформлен в январе 1985 года.
#SavoirFaire
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🕊15
Как вы относитесь к деятельности НКПСС?
Anonymous Poll
25%
Положительно. Считаю её деятельность важной и своевременной.
34%
Скорее положительно. Поддерживаю реформистские диссидентские движения, но есть отдельные замечания.
21%
Нейтрально / Не имею чёткого мнения.
12%
Скорее отрицательно. Очередная группа эклектиков-утопистов
9%
Считаю её деятельность вредной и/или нецелесообразной.
🕊3
Почему социализм — процесс, а не результат
#ЛФП_мюсли
Ряд левых часто представляют социализм как конечное состояние: идеальное общество, достигнутое после победы революции или проведения реформ. Однако с моей точки зрения социализм не есть какой-то определённый модернистский итог. По факту социализм необходимо определять как непрерывный, открытый и творческий процесс освобождения. Он не может быть построен сверху или зафиксирован в виде административной модели, так как его суть — в самоорганизации, горизонтальном сотрудничестве и постоянном расширении демократии в экономике и повседневной жизни.
Государственный социализм, воплощённый в XX веке в различных формах реального социализма, продемонстрировал, насколько опасно сводить социализм к определенному модернистскому результату. Данный подход подавляет реальную инициативу масс, воспроизводит иерархию, эксплуатацию и отчуждение, но под новыми лозунгами. Революционный процесс постепенно рутинизируется, бюрократические практики воспроизводят сами себя, по итогу получается бюрократический этатизм, обоснованный теоретической рамкой марксизма-ленинизма.
Социализм рождается в борьбе, в практике солидарности, в самоуправлении фабрик, районов, школ, больниц. Как только социализм объявляют достигнутым, он умирает. Можно сто раз объявлять собственную бюрократическую деспотию развитым социализмом, но по факту всё это будет являться лишь частью идеологии, которая маскирует притязания элит на власть. История показывает, что как только социалистический проект начинает служить стабильности власти, а не расширению автономии людей, он теряет свою эмансипаторную силу и превращается в идеологическую оболочку для воспроизводства старых, лишь слегка переодетых форм господства.
Наиболее рациональная перспектива состоит в противостоянии модернистскому социализму, убеждению о том, что социалистическую модель можно каким-то образом «построить», закрепить в конституции и даже в честь этого написать труд о успехах социалистического строительства в СССР. Тем не менее, ничто из этого не приблизит общество к «реальному» социализму, поскольку социализм всегда остаётся незавершённым. Социализм требует постоянного участия, критического переосмысления и готовности к эксперименту. Он не терпит догм, потому что его суть — в эмансипации, а эмансипация невозможна без свободы ошибаться, спорить, изобретать новые формы совместного существования.
Социализм следует искать не в брежневской конституции и не в теоретических работах апологетов советского режима. Подлинный социализм — это то, что происходит в кооперативах, в профсоюзных инициативах, в городских ассамблеях, в движениях за жильё, экологию и образование.
#VS
#ЛФП_мюсли
Ряд левых часто представляют социализм как конечное состояние: идеальное общество, достигнутое после победы революции или проведения реформ. Однако с моей точки зрения социализм не есть какой-то определённый модернистский итог. По факту социализм необходимо определять как непрерывный, открытый и творческий процесс освобождения. Он не может быть построен сверху или зафиксирован в виде административной модели, так как его суть — в самоорганизации, горизонтальном сотрудничестве и постоянном расширении демократии в экономике и повседневной жизни.
Государственный социализм, воплощённый в XX веке в различных формах реального социализма, продемонстрировал, насколько опасно сводить социализм к определенному модернистскому результату. Данный подход подавляет реальную инициативу масс, воспроизводит иерархию, эксплуатацию и отчуждение, но под новыми лозунгами. Революционный процесс постепенно рутинизируется, бюрократические практики воспроизводят сами себя, по итогу получается бюрократический этатизм, обоснованный теоретической рамкой марксизма-ленинизма.
Социализм рождается в борьбе, в практике солидарности, в самоуправлении фабрик, районов, школ, больниц. Как только социализм объявляют достигнутым, он умирает. Можно сто раз объявлять собственную бюрократическую деспотию развитым социализмом, но по факту всё это будет являться лишь частью идеологии, которая маскирует притязания элит на власть. История показывает, что как только социалистический проект начинает служить стабильности власти, а не расширению автономии людей, он теряет свою эмансипаторную силу и превращается в идеологическую оболочку для воспроизводства старых, лишь слегка переодетых форм господства.
Наиболее рациональная перспектива состоит в противостоянии модернистскому социализму, убеждению о том, что социалистическую модель можно каким-то образом «построить», закрепить в конституции и даже в честь этого написать труд о успехах социалистического строительства в СССР. Тем не менее, ничто из этого не приблизит общество к «реальному» социализму, поскольку социализм всегда остаётся незавершённым. Социализм требует постоянного участия, критического переосмысления и готовности к эксперименту. Он не терпит догм, потому что его суть — в эмансипации, а эмансипация невозможна без свободы ошибаться, спорить, изобретать новые формы совместного существования.
Социализм следует искать не в брежневской конституции и не в теоретических работах апологетов советского режима. Подлинный социализм — это то, что происходит в кооперативах, в профсоюзных инициативах, в городских ассамблеях, в движениях за жильё, экологию и образование.
#VS
🕊10
По отношению к консерватизму в России я полностью на стороне Н.А. Бердяева, который считал, что в России нет и не может быть консерватизма в том смысле как он существует на Западе, так как у нас каждый новый правитель — это буквально новая эпоха в настоящем и новое веение в понимании прошлого. Нет системности, которая бы протяжённой нитью тянулась хотя с 19 века до настоящего периода, не особо даже прослеживается эта нить от настоящего к 90-х, если не брать конкретных лиц, которые частью уже 100 раз переобулись и сами по себе недолговечны, так что совершенно непонятно о каком консерватизме в России может идти речь
#ЛФП_мюсли
#Алексей_Челюскин
@class_left
#ЛФП_мюсли
#Алексей_Челюскин
@class_left
Друзья, мне в течение двух недель очень нужно достать кепку хунвейбина👦
#ЛФП_понятное
Или что-то очень похожее на нее. Готов ненадолго арендовать.
Предложения писать в сообщения каналу. Спасибо.
#Борис_Свердлов
#ЛФП_понятное
Или что-то очень похожее на нее. Готов ненадолго арендовать.
Предложения писать в сообщения каналу. Спасибо.
#Борис_Свердлов
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Маркс и крестьянский вопрос 🍴
#ЛФП_чтиво
Весьма известно негативное отношение марксистских левых к крестьянству. Такое воззрение заложено ещё в ранних работах Карла Маркса. Теоретическая рамка Маркса и марксистской традиции рассматривает крестьян как социально архаичный и политически пассивный класс, не способный к самостоятельной революционной инициативе.
«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», Карл Маркс, 1852 г.
Важно понимать, что это убеждение отражало исторический контекст XIX века, включавший индустриализацию Европы, рост городского пролетариата и упадок традиционных аграрных укладов. Не секрет — Маркс полагал, что будущее принадлежит крупному промышленному производству, а крестьянское мелкотоварное хозяйство обречено на вымирание под давлением капиталистической конкуренции. Соответственно, революционный субъект — пролетариат, а не крестьянство.
Но подобная позиция не была абсолютной даже у самого Маркса. В поздних работах, особенно в переписке с русскими народниками он допускает возможность иного исторического пути для стран с сильной общинной традицией:
Данное утверждение важно в контексте колониального и постколониального мира, где крестьянство не просто сохранялось, но оставалось доминирующей социальной силой вплоть до XX века. В России, Китае, Вьетнаме, на Кубе и в Латинской Америке крестьяне стали активными участниками революционных процессов. Ленин, несмотря на свою изначальную скептическую оценку крестьянства, был вынужден признать его союзническую роль в буржуазно-демократической революции. Мы знаем, что в дальнейшем, крестьянство для большевиков стало идеологическим врагом, а его роль в дальнейшем свелась к дешёвому источнику зерна, но тем не менее, даже в этих условиях крестьянство показало стремление к прогрессивным преобразованиям и во многом явилось ядром этих социальных преобразований.
Более того, в постколониальных революциях крестьянство часто выступало не просто как союзник городских радикалов, а как носитель альтернативной модели общественного устройства. В этом контексте важно подчеркнуть, что крестьянское сознание, как показали Эрик Вольф и Джеймс Скотт, не сводится лишь к «пассивной архаике», ведь оно формируется в условиях постоянной борьбы за землю, против феодальных пережитков, колониальной эксплуатации, а позднее — против агробизнеса, государства и неолиберальных реформ.
#SavoirFaire
#ЛФП_чтиво
Весьма известно негативное отношение марксистских левых к крестьянству. Такое воззрение заложено ещё в ранних работах Карла Маркса. Теоретическая рамка Маркса и марксистской традиции рассматривает крестьян как социально архаичный и политически пассивный класс, не способный к самостоятельной революционной инициативе.
«Громадная масса французской нации образуется простым сложением одноименных величин, вроде того как мешок картофелин образует мешок с картофелем. Поскольку миллионы семей живут в экономических условиях, отличающих и враждебно противопоставляющих их образ жизни, интересы и образование образу жизни, интересам и образованию других классов,— они образуют класс. Поскольку между парцельными крестьянами существует лишь местная связь, поскольку тождество их интересов не создает между ними никакой общности, никакой национальной связи, никакой политической организации,— они не образуют класса»
«Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», Карл Маркс, 1852 г.
Важно понимать, что это убеждение отражало исторический контекст XIX века, включавший индустриализацию Европы, рост городского пролетариата и упадок традиционных аграрных укладов. Не секрет — Маркс полагал, что будущее принадлежит крупному промышленному производству, а крестьянское мелкотоварное хозяйство обречено на вымирание под давлением капиталистической конкуренции. Соответственно, революционный субъект — пролетариат, а не крестьянство.
Но подобная позиция не была абсолютной даже у самого Маркса. В поздних работах, особенно в переписке с русскими народниками он допускает возможность иного исторического пути для стран с сильной общинной традицией:
«С одной стороны, общая земельная собственность дает ей возможность непосредственно и постепенно превращать парцеллярное и индивидуалистическое земледелие в земледелие коллективное, и русские крестьяне уже осуществляют его на лугах, не подвергающихся разделу. Физическая конфигурация русской почвы благоприятствует применению машин в широком масштабе. Привычка крестьянина к артельным отношениям облегчает ему переход от парцеллярного хозяйства к хозяйству кооперативному, и, наконец, русское общество, так долго жившее на его счет, обязано предоставить ему необходимые авансы для такого перехода.«Наброски ответа на письмо В. И. Засулич» Карл Маркс, 8 марта 1881 г.
Если она сосредоточит все свои силы, чтобы обеспечить свободное развитие сельской общины, последняя вскоре станет элементом возрождения русского общества и элементом превосходства над странами, которые находятся под ярмом капиталистического строя»
Данное утверждение важно в контексте колониального и постколониального мира, где крестьянство не просто сохранялось, но оставалось доминирующей социальной силой вплоть до XX века. В России, Китае, Вьетнаме, на Кубе и в Латинской Америке крестьяне стали активными участниками революционных процессов. Ленин, несмотря на свою изначальную скептическую оценку крестьянства, был вынужден признать его союзническую роль в буржуазно-демократической революции. Мы знаем, что в дальнейшем, крестьянство для большевиков стало идеологическим врагом, а его роль в дальнейшем свелась к дешёвому источнику зерна, но тем не менее, даже в этих условиях крестьянство показало стремление к прогрессивным преобразованиям и во многом явилось ядром этих социальных преобразований.
Более того, в постколониальных революциях крестьянство часто выступало не просто как союзник городских радикалов, а как носитель альтернативной модели общественного устройства. В этом контексте важно подчеркнуть, что крестьянское сознание, как показали Эрик Вольф и Джеймс Скотт, не сводится лишь к «пассивной архаике», ведь оно формируется в условиях постоянной борьбы за землю, против феодальных пережитков, колониальной эксплуатации, а позднее — против агробизнеса, государства и неолиберальных реформ.
#SavoirFaire
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Почему я октябрист
#ЛФП_мюсли
Я воспринимаю Октябрьскую революцию не просто как захват власти партией большевиков, а как взрыв творческой энергии, социального воображения и коллективного действия миллионов. Именно вера в это, а не апологетика большевистскому режиму, делает меня сторонником Октября.
Во многом моё понимание Октября базируется на моём понимании революций в целом. Для меня марксистская концепция классовых отношений, укорененных в контроле над средствами производства и присвоении прибавочного продукта непосредственных производителей непроизводящими группами, на мой взгляд, является незаменимым теоретическим инструментом для выявления одного из базовых механизмов революции.
Так, Маркс понимал революции не как изолированные эпизоды насилия или конфликтов, но как классовые движения, вырастающие из объективных структурных противоречий внутри исторически развивающихся и по своей сути пронизанных конфликтами обществ.
Большевики же, несмотря на их революционную риторику, довольно быстро подменили живое революционное движение аппаратом партийного контроля. Узурпация революции произошла не в 1917 году, а в последующие годы путём подавления независимых советов, ликвидацию фракционности, насильственную централизацию экономики и цензуру.
С самого начала большевики столкнулись с оппозицией их попыткам установления диктатуры. Социалистические партии, Советы и профсоюзы призывали вместо этого создать коалиционное социалистическое правительство на основе Советов. Кроме того, давно запланированные выборы в национальное Учредительное собрание на основе всеобщего избирательного права состоялись вскоре после большевистского переворота. И когда в ноябре и декабре делегаты собрались, большевики обнаружили себя в меньшинстве, далеко позади социалистов-революционеров. Как итог — Учредительное собрание было разогнано, а Советы большевизированы.
Революция, начавшаяся как попытка освобождения трудящихся от эксплуатации и отчуждения, была поставлена на службу новой бюрократической машине, сплавленной из обломков царского государства. Не классовая эмансипация, а государственный контроль стал её лейтмотивом. Логика большевистских притязаний на государственную власть подталкивала их к началу восстановления административных и военных организаций, что не привело и в своей основе никак не могло привести к достижению целей революции.
В «Государстве и революции » Ленин видел пролетарский режим таким, в котором постоянная армия и бюрократия отмирают и вместо этого народ осуществляет прямое правление с помощью ротации работ, а также избираемых и отзываемых представителей.
Однако уже к 1918 году стало ясно, что реальность отклоняется от этой схемы не по обстоятельствам, а по логике самой большевистской политики. Вместо отмирания государства началось его насильственное укрепление. Ленинская теория оказалась жертвой собственной прагматики.
Я считаю, что можно быть приверженцем Октября, но не быть сторонником большевиков. Я считаю, что можно быть приверженцем Октября, но не быть сторонником большевиков. Более того, именно критическое отношение к большевизму позволяет увидеть подлинное ядро революции без пропагандистских призм.
#VS
#ЛФП_мюсли
Я воспринимаю Октябрьскую революцию не просто как захват власти партией большевиков, а как взрыв творческой энергии, социального воображения и коллективного действия миллионов. Именно вера в это, а не апологетика большевистскому режиму, делает меня сторонником Октября.
Во многом моё понимание Октября базируется на моём понимании революций в целом. Для меня марксистская концепция классовых отношений, укорененных в контроле над средствами производства и присвоении прибавочного продукта непосредственных производителей непроизводящими группами, на мой взгляд, является незаменимым теоретическим инструментом для выявления одного из базовых механизмов революции.
Так, Маркс понимал революции не как изолированные эпизоды насилия или конфликтов, но как классовые движения, вырастающие из объективных структурных противоречий внутри исторически развивающихся и по своей сути пронизанных конфликтами обществ.
Большевики же, несмотря на их революционную риторику, довольно быстро подменили живое революционное движение аппаратом партийного контроля. Узурпация революции произошла не в 1917 году, а в последующие годы путём подавления независимых советов, ликвидацию фракционности, насильственную централизацию экономики и цензуру.
С самого начала большевики столкнулись с оппозицией их попыткам установления диктатуры. Социалистические партии, Советы и профсоюзы призывали вместо этого создать коалиционное социалистическое правительство на основе Советов. Кроме того, давно запланированные выборы в национальное Учредительное собрание на основе всеобщего избирательного права состоялись вскоре после большевистского переворота. И когда в ноябре и декабре делегаты собрались, большевики обнаружили себя в меньшинстве, далеко позади социалистов-революционеров. Как итог — Учредительное собрание было разогнано, а Советы большевизированы.
Революция, начавшаяся как попытка освобождения трудящихся от эксплуатации и отчуждения, была поставлена на службу новой бюрократической машине, сплавленной из обломков царского государства. Не классовая эмансипация, а государственный контроль стал её лейтмотивом. Логика большевистских притязаний на государственную власть подталкивала их к началу восстановления административных и военных организаций, что не привело и в своей основе никак не могло привести к достижению целей революции.
В «Государстве и революции » Ленин видел пролетарский режим таким, в котором постоянная армия и бюрократия отмирают и вместо этого народ осуществляет прямое правление с помощью ротации работ, а также избираемых и отзываемых представителей.
Однако уже к 1918 году стало ясно, что реальность отклоняется от этой схемы не по обстоятельствам, а по логике самой большевистской политики. Вместо отмирания государства началось его насильственное укрепление. Ленинская теория оказалась жертвой собственной прагматики.
Я считаю, что можно быть приверженцем Октября, но не быть сторонником большевиков. Я считаю, что можно быть приверженцем Октября, но не быть сторонником большевиков. Более того, именно критическое отношение к большевизму позволяет увидеть подлинное ядро революции без пропагандистских призм.
#VS
Ваше отношение к данной организации?
Anonymous Poll
35%
Положительно. Это пример подлинной гражданской активности.
28%
В целом положительно. Их критика советской системы была обоснованной
21%
Нейтрально. Их инициативы были искренними, но политически наивными.
7%
Скорее отрицательно. Их деятельность подрывала стабильность социалистического общества.
9%
Резко отрицательно. Очередная кучка диссидентов.
#ЛФП_история
Кружок оформился весной-летом 1977 года на основе группы друзей, существовавшей со времён учёбы на истфаке МГУ в 1971—1976 годах, прежде всего Павла Кудюкина и Андрея Фадина.
Идейные позиции кружка располагались в спектре от еврокоммунизма до правой социал-демократии. При плюрализме взглядов участников кружка их объединяло неприятие антидемократичности бюрократического режима в СССР, неэффективности и социальной несправедливости советской социально-экономической системы.
Изменение политического и социально-экономического строя виделось студентам как результат кризиса, который приведет к расколу властвующей элиты и появлению массового социального движения, которое принудит либерально-реформистское крыло элиты к реформам.
В качестве первоочередной стратегической задачи выдвигалась поддержка разнообразных независимых общественных инициатив как ростков будущего гражданского общества, особо подчеркивалась необходимость развития свободных профсоюзов.
В 1982 году лидеры кружка были арестованы, но вскоре освобождены в рамках помилования, объявленного после смерти Л. И. Брежнева
В годы перестройки и в последующий период бывшие участники кружка включились в разнообразные политические и общественные проекты. Некоторые стали одними из инициаторов создания социал-демократических и социалистических партий, участвовали в профсоюзных и гражданских инициативах. Другие занимались независимой публицистикой, работая в новых демократических изданиях.
#SavoirFaire
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Коллективизация, кооперация, частные хозяйства 🌾
#ЛФП_чтиво
Даже сейчас, когда, казалось бы, опыт социалистического хозяйствования в аграрной сфере, показал свою несостоятельность, мы сталкиваемся с апологетами коллективизации. Пропаганда и политическая доктрина социалистических стран представляла коллективизацию как разумное сочетание модернизации и социализма, эффективности производства и справедливости, быстрых преобразований и преемственности общественного развития, коммунистического партийного руководства и воли народа.
Фактически, реальные результаты коллективизации стали основой для разочарования. Производительность труда в колхозах во много раз ниже, чем у западных фермеров, и этот разрыв отнюдь не становится меньше. Личные подсобные хозяйства — ничтожно малая часть сельхозугодий, которая давала поразительно большую долю общего объема производства сельскохозяйственной продукции Советского Союза. Не отличался в этом плане и опыт социалистического лагеря. Бегство крестьян из колхозов привело к принятию целого ряда ограничивающих законодательных актов.
Чехословакия продемонстрировала, что даже при относительно мягких формах коллективизации — с сохранением элементов рыночного механизма и большей автономией сельхозпредприятий — производственные показатели оставались низкими, а мотивация крестьян — подорванной. После 1948 года, когда коммунистическая партия взяла власть, началась насильственная коллективизация, сопровождавшаяся репрессиями против «кулаков» и независимых фермеров. Хотя к середине 1950-х годов большинство земель было формально объединено в колхозы реальная эффективность этих хозяйств оставалась крайне низкой. Лишь в 1960-е годы, в рамках экономических реформ, власти вынуждены были разрешить расширение личных подсобных хозяйств и ввести элементы материальной заинтересованности — что сразу же привело к росту урожайности и объемов производства.
В Югославии и Польше, где крестьянам вернули право выбора, 99% из них предпочли выйти из колхозов. Это решение, несмотря на идеологическую непоследовательность с точки зрения марксистской доктрины, обеспечило Польше относительную продовольственную стабильность и позволило избежать хронического дефицита, характерного для других стран соцлагеря.
Тем не менее, практически каждый год в тех странах Восточной Европы, где была проведена коллективизация, наступали продовольственные кризисы, сопровождающиеся административными передвижками и кампаниями по наведению порядка в сельском хозяйстве.
Наиболее последовательные сторонники коллективизации видят в ней классовый вопрос, однако то ли в силу отсутствия познаний в предмете, то ли в силу догматизма, не видят тех причин, которые привели к коллективизации. Крестьянство рассматривалось прежде всего как объект эксплуатации в целях обеспечения экономического взлёта — коллективизация 1929—1933 гг. осуществляла именно эту задачу. То есть в рамках курса на индустриализацию у крестьян изымался прибавочный продукт, чему способствовал всеобъемлющий контроль над средствами производства.
Реальный ответ в данном случае — примиренческий. Да, следует признать право частной собственности на землю, на землю сельскохозяйственного назначения. Это признание не должно быть ограниченным. Оно должно быть полным, юридически защищённым, ведь история свидетельствует — там, где крестьянину позволяли распоряжаться своим трудом и его плодами, сельское хозяйство процветало. Личные подсобные хозяйства в СССР, несмотря на мизерные наделы и постоянное давление со стороны государства, обеспечивали до 70% картофеля, овощей, молока и мяса. Кооперация, в отличие от насильственной коллективизации, может быть полезной — но только тогда, когда она добровольна, когда крестьяне сами решают объединять усилия для закупки техники, сбыта продукции или доступа к рынкам. Такая кооперация усиливает, а не подавляет частную инициативу.
#SavoirFaire
#ЛФП_чтиво
Даже сейчас, когда, казалось бы, опыт социалистического хозяйствования в аграрной сфере, показал свою несостоятельность, мы сталкиваемся с апологетами коллективизации. Пропаганда и политическая доктрина социалистических стран представляла коллективизацию как разумное сочетание модернизации и социализма, эффективности производства и справедливости, быстрых преобразований и преемственности общественного развития, коммунистического партийного руководства и воли народа.
Фактически, реальные результаты коллективизации стали основой для разочарования. Производительность труда в колхозах во много раз ниже, чем у западных фермеров, и этот разрыв отнюдь не становится меньше. Личные подсобные хозяйства — ничтожно малая часть сельхозугодий, которая давала поразительно большую долю общего объема производства сельскохозяйственной продукции Советского Союза. Не отличался в этом плане и опыт социалистического лагеря. Бегство крестьян из колхозов привело к принятию целого ряда ограничивающих законодательных актов.
Чехословакия продемонстрировала, что даже при относительно мягких формах коллективизации — с сохранением элементов рыночного механизма и большей автономией сельхозпредприятий — производственные показатели оставались низкими, а мотивация крестьян — подорванной. После 1948 года, когда коммунистическая партия взяла власть, началась насильственная коллективизация, сопровождавшаяся репрессиями против «кулаков» и независимых фермеров. Хотя к середине 1950-х годов большинство земель было формально объединено в колхозы реальная эффективность этих хозяйств оставалась крайне низкой. Лишь в 1960-е годы, в рамках экономических реформ, власти вынуждены были разрешить расширение личных подсобных хозяйств и ввести элементы материальной заинтересованности — что сразу же привело к росту урожайности и объемов производства.
В Югославии и Польше, где крестьянам вернули право выбора, 99% из них предпочли выйти из колхозов. Это решение, несмотря на идеологическую непоследовательность с точки зрения марксистской доктрины, обеспечило Польше относительную продовольственную стабильность и позволило избежать хронического дефицита, характерного для других стран соцлагеря.
Тем не менее, практически каждый год в тех странах Восточной Европы, где была проведена коллективизация, наступали продовольственные кризисы, сопровождающиеся административными передвижками и кампаниями по наведению порядка в сельском хозяйстве.
Наиболее последовательные сторонники коллективизации видят в ней классовый вопрос, однако то ли в силу отсутствия познаний в предмете, то ли в силу догматизма, не видят тех причин, которые привели к коллективизации. Крестьянство рассматривалось прежде всего как объект эксплуатации в целях обеспечения экономического взлёта — коллективизация 1929—1933 гг. осуществляла именно эту задачу. То есть в рамках курса на индустриализацию у крестьян изымался прибавочный продукт, чему способствовал всеобъемлющий контроль над средствами производства.
Реальный ответ в данном случае — примиренческий. Да, следует признать право частной собственности на землю, на землю сельскохозяйственного назначения. Это признание не должно быть ограниченным. Оно должно быть полным, юридически защищённым, ведь история свидетельствует — там, где крестьянину позволяли распоряжаться своим трудом и его плодами, сельское хозяйство процветало. Личные подсобные хозяйства в СССР, несмотря на мизерные наделы и постоянное давление со стороны государства, обеспечивали до 70% картофеля, овощей, молока и мяса. Кооперация, в отличие от насильственной коллективизации, может быть полезной — но только тогда, когда она добровольна, когда крестьяне сами решают объединять усилия для закупки техники, сбыта продукции или доступа к рынкам. Такая кооперация усиливает, а не подавляет частную инициативу.
#SavoirFaire
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Рациональность без рациональности
#ЛФП_мюсли
Я не считаю, что плановое хозяйство является той системой, которая сможет сделать капитализм рациональным, а также преодолеть капиталистическую логику.
Вера в планирование, общая как для ортодоксального марксизма так и для некоторых западных реформистов, основана на заблуждении и принятии за иррациональность капитализма лишь его внешние, системные противоречия — кризисы перепроизводства, безработицу, инфляцию, полагая, что их можно устранить более совершенным управлением, то есть, по сути, более изощрённой логикой того же самого капитала.
Подлинная иррациональность капитализма лежит не в его неспособности к гладкому функционированию, а в самом его онтологическом основании — в том, что он превращает человеческую деятельность, социальные связи и даже природу в абстрактные категории обмена, подчинённые логике прибыли. Эта логика делает любое планирование, даже самое рациональное с технократической точки зрения, лишь продолжением капиталистической рациональности. Плановое хозяйство без горизонтальной демократии и самоорганизации, становится не альтернативой капитализму, а его бюрократическим двойником.
В этом плане модернистская точка зрения о том, что рациональность может быть имплантирована в общество сверху — через партийный аппарат, экспертный совет или технократическое правительство, должна быть отвергнута, ибо такая рациональность сверху неизбежно воспроизводит иерархию, отчуждение и принуждение — те структуры, которые порождают иррациональность капиталистического порядка, лишь в иной форме.
Настоящая же рациональность не может быть навязана — она должна возникать из практики свободных, равных и солидарных людей, способных совместно определять цели своей деятельности, а не лишь средства их достижения. Данный принцип выступает своеобразным калькуляционным аргументом, распространённым на сферу политики, соответственно это не технократическая и не экономическая проблема, в этом плане сфера экономики лишается своей теоретической самостоятельности.
В этом плане особую роль и специфические функции должен принять на себя протест в форме акций прямого действия, самоорганизации и активности гражданского общества. В совокупности это предвосхитит новую рациональность — ту, что рождается в процессе совместного действия, а не в кабинетов технократов. Сквоттинг, объединение в кооперативы вопреки логике рынка, взятие рабочими предприятий под свой контроль суть не просто «протест», это явная демонстрация иного способа организации жизни, в рамках которого экономика перестаёт быть автономной сферой, подчинённой абстрактной логике стоимости, в результате таких взаимодействий экономическая (капиталистическая) логика возвращается в русло социальных отношений. На другой чаше весов находится деполитизация и превращение рыночной экономики в так называемый «естественный», безальтернативный порядок, что в совокупности делает капитализм устойчивым. Альтернативой этому выступает восстановление политического измерения в сфере производства, распределения и потребления.
Поэтому самоорганизация не является утопией. Самоорганизация трудящихся не спрашивает разрешения у закона или партократии, а действует. Прямое действие в данном контексте становится формой знания, так как оно показывает, что альтернатива возможно, потому что уже реализуется.
Следовательно, метафора рациональности без рациональности не является парадоксальной. Необходимо отказаться от иллюзии, будто разум может быть внедрён в общество извне. Надлежит поверить в разум самих людей. Надлежит поверить в способность к совместному решению социальных вопросов, к солидарности, к созданию мира, в котором логика жизни превалирует над логикой прибыли.
#VS
#ЛФП_мюсли
Я не считаю, что плановое хозяйство является той системой, которая сможет сделать капитализм рациональным, а также преодолеть капиталистическую логику.
Вера в планирование, общая как для ортодоксального марксизма так и для некоторых западных реформистов, основана на заблуждении и принятии за иррациональность капитализма лишь его внешние, системные противоречия — кризисы перепроизводства, безработицу, инфляцию, полагая, что их можно устранить более совершенным управлением, то есть, по сути, более изощрённой логикой того же самого капитала.
Подлинная иррациональность капитализма лежит не в его неспособности к гладкому функционированию, а в самом его онтологическом основании — в том, что он превращает человеческую деятельность, социальные связи и даже природу в абстрактные категории обмена, подчинённые логике прибыли. Эта логика делает любое планирование, даже самое рациональное с технократической точки зрения, лишь продолжением капиталистической рациональности. Плановое хозяйство без горизонтальной демократии и самоорганизации, становится не альтернативой капитализму, а его бюрократическим двойником.
В этом плане модернистская точка зрения о том, что рациональность может быть имплантирована в общество сверху — через партийный аппарат, экспертный совет или технократическое правительство, должна быть отвергнута, ибо такая рациональность сверху неизбежно воспроизводит иерархию, отчуждение и принуждение — те структуры, которые порождают иррациональность капиталистического порядка, лишь в иной форме.
Настоящая же рациональность не может быть навязана — она должна возникать из практики свободных, равных и солидарных людей, способных совместно определять цели своей деятельности, а не лишь средства их достижения. Данный принцип выступает своеобразным калькуляционным аргументом, распространённым на сферу политики, соответственно это не технократическая и не экономическая проблема, в этом плане сфера экономики лишается своей теоретической самостоятельности.
В этом плане особую роль и специфические функции должен принять на себя протест в форме акций прямого действия, самоорганизации и активности гражданского общества. В совокупности это предвосхитит новую рациональность — ту, что рождается в процессе совместного действия, а не в кабинетов технократов. Сквоттинг, объединение в кооперативы вопреки логике рынка, взятие рабочими предприятий под свой контроль суть не просто «протест», это явная демонстрация иного способа организации жизни, в рамках которого экономика перестаёт быть автономной сферой, подчинённой абстрактной логике стоимости, в результате таких взаимодействий экономическая (капиталистическая) логика возвращается в русло социальных отношений. На другой чаше весов находится деполитизация и превращение рыночной экономики в так называемый «естественный», безальтернативный порядок, что в совокупности делает капитализм устойчивым. Альтернативой этому выступает восстановление политического измерения в сфере производства, распределения и потребления.
Поэтому самоорганизация не является утопией. Самоорганизация трудящихся не спрашивает разрешения у закона или партократии, а действует. Прямое действие в данном контексте становится формой знания, так как оно показывает, что альтернатива возможно, потому что уже реализуется.
Следовательно, метафора рациональности без рациональности не является парадоксальной. Необходимо отказаться от иллюзии, будто разум может быть внедрён в общество извне. Надлежит поверить в разум самих людей. Надлежит поверить в способность к совместному решению социальных вопросов, к солидарности, к созданию мира, в котором логика жизни превалирует над логикой прибыли.
#VS
Котячье повествование
#ЛФП_мюсли
Была страна Голяндия. О, чудесная страна, где жили прекрасные голые котятки! В Голяндии каждый хвостик был важен, каждое ушко имело право на мяу, и каждое мяу было услышано. А еще в этой стране текли реки молочка, водопады сметанки ласкали берега, а теплое солнышко согревало каждого мурлыкающего жителя.
Вискас и корм лились потоком — радость, да и только!
Но однажды задумался Папа-Кот. Ведь Голяндия — это не просто страна котят, это большая пушистая семья. А раз семья, значит, нужен тот, кто позаботится о неразумных котятах, что еще не научились вылизывать за собой лапки.
Сначала Папа-Кот решил, что котята, живущие в центре страны, должны получать больше молочка. Они ведь самые шустрые, самые прыгучие! Бегают, резвятся — вот и сил им надо больше. А дальним котятам пусть достается лишь то, что останется — вдруг от этого лапки у них зачешутся да сами бегать научатся?
Но что же это? Дальние котята вдруг стали лениться! Папа-Кот прищурился и решил: раз такие лентяи, то пусть учатся добывать вискас сами. Да только не рыбов ловить — рыбов дело трудное, пусть ближние котята учатся рыбов ловить - они шустрее. А дальние пусть сидят и учатся лапками открывать упаковки. Будет им урок!
Тут нагрянул серый день, и котята заболели. Папа-Кот почесал за ухом и постановил: пусть дальние лечатся у себя. Нечего их слабость здоровым ближним котятам передавать! Теперь нельзя им вместе лечиться и играть.
И вскоре понял Папа-Кот: ближние котятки стали еще шустрее, еще умнее, еще крепче. А дальние? Эх, все такие же слабенькие, глупенькие, да и работать пусть сами у себя учатся. Зачем им мешать своим хвостикам ближним?
Но дальние котятки всё же находили лазейки, чтобы увидеть своих братьев и сестер. Тогда Папа-Кот придумал новое правило: хочешь увидеть ближнего котенка — плати вискас и ведерко молочка. Пусть знают цену встречам!
Так и случилось: ближние и дальние котята перестали друг друга узнавать. Перестали видеть в друг друге родные хвостики и усы. Настолько чужими стали, что ближние даже одежку себе сшили, чтобы с дальними не путаться. А Папа-Кот смотрел на всё это и мурлыкал:
"Ну что ж, Голяндия по-прежнему славная страна с молочком, вискасом и сметанкой! Только вот котята... Эх, котята! Просто гены у них такие, обижаться любят..."
#А_Кэрри
#ЛФП_мюсли
Была страна Голяндия. О, чудесная страна, где жили прекрасные голые котятки! В Голяндии каждый хвостик был важен, каждое ушко имело право на мяу, и каждое мяу было услышано. А еще в этой стране текли реки молочка, водопады сметанки ласкали берега, а теплое солнышко согревало каждого мурлыкающего жителя.
Вискас и корм лились потоком — радость, да и только!
Но однажды задумался Папа-Кот. Ведь Голяндия — это не просто страна котят, это большая пушистая семья. А раз семья, значит, нужен тот, кто позаботится о неразумных котятах, что еще не научились вылизывать за собой лапки.
Сначала Папа-Кот решил, что котята, живущие в центре страны, должны получать больше молочка. Они ведь самые шустрые, самые прыгучие! Бегают, резвятся — вот и сил им надо больше. А дальним котятам пусть достается лишь то, что останется — вдруг от этого лапки у них зачешутся да сами бегать научатся?
Но что же это? Дальние котята вдруг стали лениться! Папа-Кот прищурился и решил: раз такие лентяи, то пусть учатся добывать вискас сами. Да только не рыбов ловить — рыбов дело трудное, пусть ближние котята учатся рыбов ловить - они шустрее. А дальние пусть сидят и учатся лапками открывать упаковки. Будет им урок!
Тут нагрянул серый день, и котята заболели. Папа-Кот почесал за ухом и постановил: пусть дальние лечатся у себя. Нечего их слабость здоровым ближним котятам передавать! Теперь нельзя им вместе лечиться и играть.
И вскоре понял Папа-Кот: ближние котятки стали еще шустрее, еще умнее, еще крепче. А дальние? Эх, все такие же слабенькие, глупенькие, да и работать пусть сами у себя учатся. Зачем им мешать своим хвостикам ближним?
Но дальние котятки всё же находили лазейки, чтобы увидеть своих братьев и сестер. Тогда Папа-Кот придумал новое правило: хочешь увидеть ближнего котенка — плати вискас и ведерко молочка. Пусть знают цену встречам!
Так и случилось: ближние и дальние котята перестали друг друга узнавать. Перестали видеть в друг друге родные хвостики и усы. Настолько чужими стали, что ближние даже одежку себе сшили, чтобы с дальними не путаться. А Папа-Кот смотрел на всё это и мурлыкал:
"Ну что ж, Голяндия по-прежнему славная страна с молочком, вискасом и сметанкой! Только вот котята... Эх, котята! Просто гены у них такие, обижаться любят..."
#А_Кэрри
Как вы относитесь к деятельности Клуба социальных инициатив?
Anonymous Poll
21%
Положительно.
16%
Скорее положительно
49%
Нейтрально / Не имею чёткого мнения
5%
Скорее отрицательно
8%
Отрицательно
🕊1
#ЛФП_история
КСИ возник на Арбате в сентябре 1986 года на базе районного детского клуба «Наш Арбат». Там по инициативе Степана Пачикова был создан компьютерный детский клуб «Компьютер» — первое в Москве скопление персональных компьютеров, доступное простым гражданам. Одним из посетителей этого клуба был математик и социолог Григорий Пельман. Он был знакомым швейцарского математика Оливье Парно, который был троцкистом, и благодаря ему к Пельману в Москву стали приезжать французские троцкисты, которые познакомили Пельмана с диссидентами Борисом Кагарлицким и Глебом Павловским
Приход бывших диссидентов обогатил Клуб социальных инициатив политическим опытом. Но клуб стал не новой диссидентской группой, а организацией нового типа. В отличие от лидеров других группировок, появившихся в это время, клуб поставил своей задачей не убедить остальных в своей правоте, а перезнакомить «неформалов» между собой, создать сеть координации общественного движения.
«Приход бывших диссидентов, отрицавших традиции диссидентства, предопределял изменение характера работы. Политикам было тесно в «Нашем Арбате». «Мотивом создания Клуба социальных инициатив был распад клуба «Наш Арбат» в его прежнем качестве. Каспаров выбил помещение для клуба «Компьютер», он переезжал. А чем должен был остаться клуб «Наш Арбат»? Районным культурным очагом с шестидесятническим налетом. Ах, Арбат, мой Арбат. А хотелось политически укрупнить это дело. Сло- восочетание «социальные изобретения» преобразовалось в политическое «социальные инициативы». В этой метаморфозе тоже чувствуется политический подтекст. Мы не изобретатели, мы собиратели инициативных групп и их идей»
Г. Павловский о Клубе социальных инициатив
В августе 1987 года Клуб провел конференцию «неформальных» объединений «Общественные инициативы в перестройке», в которой приняло участие свыше трехсот человек из 12 городов СССР. Благодаря этой конференции были созданы общество «Мемориал», а также Федерация социалистических общественных клубов.
#SavoirFaire
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Логика социал-демократии
#ЛФП_мюсли
Исторически социал-демократия развивалась в периоды экономического подъёма, опираясь на относительно мощный национальный промышленный производственный потенциал. Сейчас мы сталкиваемся с экономическим кризисом и интернационализацией системы производства. Это ограничивает как возможности для материальных уступок, так и возможности национальной экономической политики.
Далее, социал-демократия стала гегемоном в послереволюционных ситуациях. Социал-демократия опиралась на крупные организации внутри рабочего класса и правящий класс, который допускал политическое представительство рабочих во избежание революционной напряжённости. Левые коммунисты не устают повторять, что создание институтов социального государства было результатом не реформизма социал-демократической партии, а контрреволюционной борьбы консерваторов времён холодной войны, чтобы избежать масштабного социального недовольства после войны. Опять же, сегодня мы находимся не в такой ситуации.
Главное, что нам следует подчеркнуть: мы сталкиваемся с более жёсткими условиями борьбы, чем те, к которым нас готовят реформистские социальные программы. Мы не можем избежать повседневных столкновений с хозяевами и их жестокими приспешниками. Социал-реформизм склонен преувеличивать автономию государственной политики.
Стратегии социал-реформизма основаны на предположении, что государство стоит выше капитализма и может вмешиваться в него, сохраняя политически нейтральную форму. Это является заблуждением, так как исторически государство возникло как инструмент насилия для установления и поддержания классовых отношений, например, посредством огораживания, законов о бродяжничестве и военной экспансии рынков. Государство представляется нейтральной силой, призванной лишь следить за соблюдением закона и порядка и более широкой организацией общества. Но закон и порядок означают, прежде всего, поддержание отношений собственности, являющихся материальной основой эксплуатации рабочего класса. В материальном плане государственный аппарат зависит от постоянной эксплуатации как посредством налогообложения, так и в качестве работодателя.
Конкуренция между компаниями – рыночная форма – или образование монополий – это лишь поверхностное проявление глубинных классовых отношений. Поэтому недостаточно просто разгромить монополии. Необходимы более фундаментальные изменения. Государство, независимо от того, левое оно или правое, без проблем приостанавливает свободный рынок в таких ситуациях, чтобы подавить и сохранить классовое общество.
Социал-реформизм, таким образом, оказывается в ловушке: он требует от государства решать проблемы, которые государство не в состоянии решить в рамках капиталистического порядка. Когда реформы сталкиваются с сопротивлением элит — а это неизбежно, если они затрагивают структуру собственности или распределения прибавочного продукта — социал-демократия либо отступает, либо превращается в технократическую администрацию
Социал-демократия, если она хочет остаться актуальной, должна либо вновь обрести радикальную перспективу, либо признать своё историческое поражение.
#VS
#ЛФП_мюсли
Исторически социал-демократия развивалась в периоды экономического подъёма, опираясь на относительно мощный национальный промышленный производственный потенциал. Сейчас мы сталкиваемся с экономическим кризисом и интернационализацией системы производства. Это ограничивает как возможности для материальных уступок, так и возможности национальной экономической политики.
Далее, социал-демократия стала гегемоном в послереволюционных ситуациях. Социал-демократия опиралась на крупные организации внутри рабочего класса и правящий класс, который допускал политическое представительство рабочих во избежание революционной напряжённости. Левые коммунисты не устают повторять, что создание институтов социального государства было результатом не реформизма социал-демократической партии, а контрреволюционной борьбы консерваторов времён холодной войны, чтобы избежать масштабного социального недовольства после войны. Опять же, сегодня мы находимся не в такой ситуации.
Главное, что нам следует подчеркнуть: мы сталкиваемся с более жёсткими условиями борьбы, чем те, к которым нас готовят реформистские социальные программы. Мы не можем избежать повседневных столкновений с хозяевами и их жестокими приспешниками. Социал-реформизм склонен преувеличивать автономию государственной политики.
Стратегии социал-реформизма основаны на предположении, что государство стоит выше капитализма и может вмешиваться в него, сохраняя политически нейтральную форму. Это является заблуждением, так как исторически государство возникло как инструмент насилия для установления и поддержания классовых отношений, например, посредством огораживания, законов о бродяжничестве и военной экспансии рынков. Государство представляется нейтральной силой, призванной лишь следить за соблюдением закона и порядка и более широкой организацией общества. Но закон и порядок означают, прежде всего, поддержание отношений собственности, являющихся материальной основой эксплуатации рабочего класса. В материальном плане государственный аппарат зависит от постоянной эксплуатации как посредством налогообложения, так и в качестве работодателя.
Конкуренция между компаниями – рыночная форма – или образование монополий – это лишь поверхностное проявление глубинных классовых отношений. Поэтому недостаточно просто разгромить монополии. Необходимы более фундаментальные изменения. Государство, независимо от того, левое оно или правое, без проблем приостанавливает свободный рынок в таких ситуациях, чтобы подавить и сохранить классовое общество.
Социал-реформизм, таким образом, оказывается в ловушке: он требует от государства решать проблемы, которые государство не в состоянии решить в рамках капиталистического порядка. Когда реформы сталкиваются с сопротивлением элит — а это неизбежно, если они затрагивают структуру собственности или распределения прибавочного продукта — социал-демократия либо отступает, либо превращается в технократическую администрацию
Социал-демократия, если она хочет остаться актуальной, должна либо вновь обрести радикальную перспективу, либо признать своё историческое поражение.
#VS
Почему не агрохолдинги? 🧑🌾
#ЛФП_мюсли
В дискуссиях об аграрной политике часто можно услышать аргумент о том, что раз мы отказываемся от государственного регулирования сельского хозяйства, то данную сферу монополизируют агрохолдинги — безликие корпорации, которые захватят землю, вытеснят мелких фермеров и превратят деревню в промышленный цех. Этот страх понятен, особенно на фоне постсоветского опыта, где крупный агробизнес действительно концентрировал в своих руках миллионы гектаров. В действительности агрохолдинги не победят, но не потому, что они слабы, а потому что сельское хозяйство по своей природе устойчиво к монополизации, особенно при наличии правильных институтов.
Прежде всего, необходимо отказаться от взгляда на сельское хозяйство как на металлургическое производство — оно требует не только капитала и техники, но и личной заинтересованности, знания местных условий, гибкости и постоянного присутствия на земле. Именно поэтому даже в странах с развитым агросектором — от Франции до США — основной вклад в производство продуктов питания вносят не мегакомпании, а именно семейные фермы. Агрохолдинги могут быть эффективны в монокультуре, но они беспомощны в производстве скоропортящихся, трудоёмких и дифференцированных продуктов — овощей, фруктов, молока, мяса, зелени и так далее.
Далее, агрохолдинги неизбежно сталкиваются с проблемой масштаба. Чем больше земли они контролируют, тем выше издержки на логистику, управление, контроль и политические риски. Масштаб даёт агрохолдингам преимущество в закупке техники или переговорах с банками, но в сельском хозяйстве решающее значение имеет не степень концентрации капитала, а проблематика адаптивности и степень связи с землёй.
Кроме этого, государства во всём мире всё чаще осознают опасность аграрной монополии и вводят ограничения. В Польше, например, действуют строгие законы против скупки земли иностранцами и крупными компаниями. В Германии и Франции — активная поддержка мелких хозяйств через субсидии и кооперативы. Даже в Бразилии и Индии, где агробизнес мощен, государство вынуждено считаться с фермерскими протестами и вводить меры защиты, к тому же рынок сам по себе выступает сдерживающим фактором. Холдинги сталкиваются с теми потребительскими запросами, которые невозможно удовлетворять в рамках данной модели. Напротив, именно мелкие и средние хозяйства, встроенные в локальные продовольственные цепочки, способны гибко реагировать на рыночные колебания.
Наконец, в ползу фермерских хозяйств свидетельствует практика — в странах с устойчивой аграрной моделью — в Дании, Нидерландах или Новой Зеландии, именно кооперативы и семейные фермы формируют основу продовольственной безопасности и экспортного потенциала. Агрохолдинги не станут доминировать в сельском хозяйстве в целом, если государство не будет искусственно их поддерживать за счёт подавления фермерских хозяйств.
#SavoirFaire
#ЛФП_мюсли
В дискуссиях об аграрной политике часто можно услышать аргумент о том, что раз мы отказываемся от государственного регулирования сельского хозяйства, то данную сферу монополизируют агрохолдинги — безликие корпорации, которые захватят землю, вытеснят мелких фермеров и превратят деревню в промышленный цех. Этот страх понятен, особенно на фоне постсоветского опыта, где крупный агробизнес действительно концентрировал в своих руках миллионы гектаров. В действительности агрохолдинги не победят, но не потому, что они слабы, а потому что сельское хозяйство по своей природе устойчиво к монополизации, особенно при наличии правильных институтов.
Прежде всего, необходимо отказаться от взгляда на сельское хозяйство как на металлургическое производство — оно требует не только капитала и техники, но и личной заинтересованности, знания местных условий, гибкости и постоянного присутствия на земле. Именно поэтому даже в странах с развитым агросектором — от Франции до США — основной вклад в производство продуктов питания вносят не мегакомпании, а именно семейные фермы. Агрохолдинги могут быть эффективны в монокультуре, но они беспомощны в производстве скоропортящихся, трудоёмких и дифференцированных продуктов — овощей, фруктов, молока, мяса, зелени и так далее.
Далее, агрохолдинги неизбежно сталкиваются с проблемой масштаба. Чем больше земли они контролируют, тем выше издержки на логистику, управление, контроль и политические риски. Масштаб даёт агрохолдингам преимущество в закупке техники или переговорах с банками, но в сельском хозяйстве решающее значение имеет не степень концентрации капитала, а проблематика адаптивности и степень связи с землёй.
Кроме этого, государства во всём мире всё чаще осознают опасность аграрной монополии и вводят ограничения. В Польше, например, действуют строгие законы против скупки земли иностранцами и крупными компаниями. В Германии и Франции — активная поддержка мелких хозяйств через субсидии и кооперативы. Даже в Бразилии и Индии, где агробизнес мощен, государство вынуждено считаться с фермерскими протестами и вводить меры защиты, к тому же рынок сам по себе выступает сдерживающим фактором. Холдинги сталкиваются с теми потребительскими запросами, которые невозможно удовлетворять в рамках данной модели. Напротив, именно мелкие и средние хозяйства, встроенные в локальные продовольственные цепочки, способны гибко реагировать на рыночные колебания.
Наконец, в ползу фермерских хозяйств свидетельствует практика — в странах с устойчивой аграрной моделью — в Дании, Нидерландах или Новой Зеландии, именно кооперативы и семейные фермы формируют основу продовольственной безопасности и экспортного потенциала. Агрохолдинги не станут доминировать в сельском хозяйстве в целом, если государство не будет искусственно их поддерживать за счёт подавления фермерских хозяйств.
#SavoirFaire
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Слово дня — Анархизм 🅰
#ЛФП_история #ЛФП_книги
Анархия. Добро пожаловать, снова.
Представляем вашему вниманию обзор феномена анархизма — наиболее радикального вызова иерархии, эксплуатации и принуждению.
#SavoirFaire
#ЛФП_история #ЛФП_книги
Анархия. Добро пожаловать, снова.
Представляем вашему вниманию обзор феномена анархизма — наиболее радикального вызова иерархии, эксплуатации и принуждению.
#SavoirFaire
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🕊14