Large Emotional Collider

Принято считать, что за развитием западной рок-музыки в некоторой степени стояли выпускники арт-колледжей; если принять эту мерку, наиболее аутентичной позднесоветской (и раннероссийской, пожалуй) формой образования в этом смысле могло бы стать ПТУ. Подобная постановка вопроса выглядит странной — но ведь и арт-колледжи выучили Брайана Ино с Дэвидом Бирном скорее вопреки, чем благодаря, преподав им правила, чтобы те поняли, как именно их необходимо нарушать. Российское среднее образование может гордиться куда меньшим количеством музыкальных гениев, и тут речь можно вести, если уж округлять и преуменьшать, пожалуй, об одном из них — но даже в одиночку у него была потенция стать важным трендом. Обучавшегося по специальности «резчик по дереву» Виктора Цоя если и называют пэтэушником, то почти всегда в смысле уничижительном — и это, конечно, промах. Понятно, что контингент обучающихся в подобных местах провоцирует к разговору на понижение — но искусство не может двигаться вперёд без романтизации, без придания идеального вида обыденному. На то и искусство. Пэтэушность же, воспринятая как негативная установка, как что-то низкое, в итоге приводит нас к наблюдаемой сейчас пропасти в наследственности.

Простоту ранних альбомов «Кино» понимают на двух уровнях: с одной стороны, чисто технически, «три аккорда, два струна», и это понимание долго было доминирующим, пока не начало потихоньку вытесняться вторым уровнем — осознанием, что Цой образца первых альбомов (дебютного и «46») был ремесленником, который доказывал, что обладать словарным запасом Гребенщикова вовсе необязательно, умел слепить главное «из того, что было», избегая заумной шелухи, и был способен в этом стать примером многим. Но Цой как метод так и остался лежать на полке; конечно, сам он как всеобщий кумир или как лубок в серебренниковском «Лете», похожем на помесь «Ла-ла-лэнда» с советской комедией (и это не сказать что плохо), вполне имеет право на существование — проблема начинается в тот момент, когда от заворожённости картинкой задачи искусства вдруг требуют перейти к действительному анализу, от статики к динамике. Есть соблазн назвать подобного рода исследовательский паралич следствием идущей ещё с советских времён социальной ситуации, когда любое нетривиальное высказывание становилось аномалией, которую первоочерёдно нужно поощрить, выдав приз зрительских симпатий за заслуги перед отечеством. И это восприятие через эмпатию, в свою очередь, вызывало какие-то хаотические движения масс, усугублявшиеся чёрным лебедем в лице гибели героя — идолопоклоннический хаос вытеснял любые попытки здравой рецепции. Но можно выдвинуть и вытекающее из этого более глубинное объяснение: история героя-одиночки, публичное объяснение которой изначально и не предполагает детально описанного контекста (миф избавляется от всей правды, которая ему не нужна), оказывается помноженной на отсутствие в этой истории контекста реального. Он, может быть, и существует, а описывать его некому: генеалогия даже не творческого процесса, а того, что к нему привело — самое последнее о чём задумываешься, слушая какой-нибудь советский рок-альбом. Есть, конечно, и те, кто задумываются — но это аномалия, сумасшедшие, одиночки.

5 views16:20